Когда по телевизору сообщили о смерти астролога Джуны, Поклонский тут же объявил, что все ясновидящие целительные таланты она по неведомым проводам передала ему. И он за батон колбасы и горсть уважения всех излечит, исцелит и ниспошлет свободу. Просьба Феодосия Владленовича не насиловать ему мозг изнасилованным ртом вылилась в тюремную дискуссию, в завершение которой Поклонский, не найдя аргументов, сорвал с полки телевизор и метнул им в сокамерников. Контраргументом стал кипяток, и через пять минут господин Поклонский с ошпаренной рожей в сопровождении вертухаев поверженно покидал негостеприимную хату.
Георгий Маринович, душой конечно болевший за Поклонского, по старой чиновничьей привычке предпочел поддержать победителя, обрушившись гневным сквернословием на девелопера, как только за последним лязгнули засовы: «Наркоман чертов!»
В 21.00 пришла проверка, прервав откровения губернатора, и погасили свет, однако в честь трансляции Олимпиады телевизор оставили. В ящике мерцали наши пловчихи-синхронистки, заслужившие дружное вожделение героев шконки.
– Наташа Ищенко мне нравится, – облизнулся губернатор, отхлебнув душой сладострастной мути.
– Соскучился по лошадям, Марципаныч? – с ходу откликнулся Феодосий. – Иди, там в холодильнике конина осталась. Погрызи, поностальгируй. Вспомнишь чего, нам расскажешь.
– Какая вода у них в бассейне странная, – Георгий Маринович устремил беседу на нейтральную полосу. – Зеленая какая-то.
– Это явно хохлы, русский человек не может столько нассать, – злобно прошипел в себя Александр.
– Слышь ты, лугандон! Голос прорезался? – встрепенулся на него Феодосий. – Не кроши на хохлов. У меня бабка с Одессы. Натерпелась от ваших советских рож. Хоть море Черное отдохнет от этого «русского» духа.
– Давайте уж не будем за политику, сколько можно? – с третейской безапелляционностью вмешался Мозгалевский. – Нам только здесь еще не хватало фронт открыть.
– Ладно, расход по мастям и областям, – прокряхтел племянник министра обороны, залезая на шконку.
Лег и Мозгалевский. Перед его носом на столе лежало несколько книг из тюремной библиотеки – «Блеск и нищета куртизанок», пособие о том, как стать успешным, самоучитель испанского языка и томик с «Анной Карениной». Владимир механически открыл Толстого.
«Адвокат был маленький, коренастый, плешивый человек с черно-рыжеватою бородой, светлыми длинными бровями и нависшим лбом. Он был наряден, как жених, от галстука и цепочки двойной до лаковых ботинок. Лицо было умное, мужицкое, а наряд франтовской и дурного вкуса», – прочитал Мозгалевский. Отметив про себя неизменность адвокатского образа, отбросил книгу в сторону и уставился в потолок.
Мысли текли, но не будоражили. Страх растворился в смирении. По крайней мере, ему в это хотелось верить. Хотя Владимир и понимал, что это лишь тупая усталость и депрессивное презрение к собственному прозябанию. Он заснул, но тут же проснулся. Тормоза с грохотом открылись, и в камеру вошли размытые слепотой фигуры.
– На выход! – грозно прозвучало в дверях.
Арестант инстинктивно нащупал под подушкой пенсне и приладил его к переносице. Из подвального коридора его завели в кабинет к следователю.
Роман Андреевич Руденко, сидя за столом, курил. При виде Берии прокурор, слегка приподнявшись на стуле, задавил в пепельнице сигарету.
Было около десяти вечера. Но августовский зной не отступал. Роман Андреевич то и дело обтирал лоснящуюся шею платком. Голова гудела. Он беспробудно пил уже неделю. Начал еще в Воркуте, где первого августа на шахте номер двадцать девять перед строем политических заключенных собственноручно застрелил одного из организаторов забастовки – поляка Игнатовича. Остальных бунтарей добивали из пулеметов чекисты. Что двинуло советского прокурора к этому совершенно бессмысленному убийству? Свои триумфальные сорок шесть лет он вынужден был отмечать не в «Праге» с друзьями и холуями, а в потной перегарной избе начлага с гулаговскими псами, уставшими от бунтов, вот уже два месяца лихорадивших всю Воркуту.
