Восстали политические с надеждой, что после смерти Сталина, а уж тем более после ареста Берии, их приговоры начнут пересматривать. Каторжане, в очередной раз перепутав переворот с революцией, решили, что про них забыли, что новые демократические вожди Хрущев и Маленков их просто не слышат. И потому крик становился яростнее, а надежда отчаяннее. Тогда к ним и прибыл новый Генеральный прокурор СССР, хмельной от водки и всесилия, – хранитель главной кремлевской тайны, смертный, но теперь перед ним пресмыкался даже тот, кто уничтожил самого отца народов. Сколько Руденко обрек на смерть людей, он не помнил. Были и лично им подписанные расстрельные приговоры в составе «троек», в которых он любил председательствовать, и его громогласные требования к Москве увеличить квоты на репрессированных. Но это, казалось ему, все не то. Не было торжества над поверженной жизнью, не было замирающего от восторга дыхания и глухого маятника сердца. Все чувства, горевшие в нем, были лишь холопской дрожью перед начальством и стенкой, которой закончили многие его коллеги. А он жаждал нерва хозяина и нерва палача.
После литра спирта, выжратого за здоровье Генерального прокурора СССР – за свое здоровье, генерал Руденко посчитал себя заслужившим особенный подарок на день рождения. Опохмелившись на следующий день, собираясь на переговоры с бунтарями, он сунул в карман наградной браунинг. К приезду Руденко восстание выдохлось. Интеллигенция сдалась, прекратив борьбу и выдав закоперщиков администрации. Не отступали лишь бывшие чекисты, подпольщики и красные командиры, объединившиеся в непримиримый отряд. Сопровождавшие Руденко вертухаи и милицейские чины не сомневались в капитуляции отряда. Дальнейшее сопротивление было безумием, и это понимали прежде всего сами восставшие, которые в переговорах видели лишь возможность облегчить свою судьбу. В мирном исходе были заинтересованы все стороны, но только не Роман Андреевич. Приближаясь к мятежникам, он жадным мутным взглядом выбирал себе подарочек. Глаз остановился на дерзком крепком поляке Викторе Игнатовиче. В нем присутствовало больше спокойствия и уверенности в исходе дела, чем у всей администрации лагеря. «Погоны» считали, что идут навстречу зэкам принимать капитуляцию, поэтому шли без оружия.
– Ну что, суки, устроили волынку? Для того мы с вами цацкались, перевоспитывали, шанс на исправление давали, чтобы вы, подонки, здесь бунтовали? – заорал Руденко.
Поляк что-то было воскликнул, но Руденко, достав взведенный браунинг, выстрелил ему сначала в живот, потом в грудь. Третья пуля, хотя Роман Андреевич и бил почти в упор, ушла влево, порвав щеку бывшему полковнику НКВД Зальперовичу, осужденному за связь с английской разведкой. Каторга загудела, вместе с ней завыла сирена. Как только «погоны» шарахнулись от восставших, с вышек ударили заградительные очереди. Пулеметы нарезали толпу тонкими слоями до тех пор, пока живые и мертвые не превратились в одно серо-бурое месиво.
Тризну отметили спиртом. Офицеры пили залпом, стараясь не встречаться взглядом. Руденко уже ждал самолет. В Кремле торопили с делом Берии.
– Уезжали, Роман Андреевич? – растянуто произнес Берия, пытаясь уловить природу перемены в образе Генерального прокурора.
Руденко был пустой и похмельно уставший, но в нем появились черты безграничной власти, не видимые глазу, но ощутимые беззащитным перед пулей затылком.
– Командировочка, Лаврентий Павлович, – прокурор снова закурил. – Враги народа арест ваш празднуют.
– На то они и враги народа, – печально улыбнулся Берия.
– Ладно, давайте к делу. Время позднее. Вам отдыхать надо. Допросим по некоторым эпизодам вашей преступной деятельности и спать пойдете. Я внимательно изучил собранные материалы по делу. И знаете, что меня поразило. В своей мести вы никогда не ограничивались врагами, корчевали весь род, целые семьи заслуженных большевиков…
– Не понимаю вас. – Берия с отвращением поморщился.
– Взять хотя бы Глухого или Серго. – Руденко прищурился, жадно всматриваясь в Берию.
