– Шутишь! – присвистнул Красноперов. – Куда же мы без тебя. Ты – наш кормчий, а мы всего лишь свита, друзья-предатели на историческом перепутье. Так не пойдет, ты сам вызвался. А шестеренки, которые у тебя голове тикают, не остановить. Завершится программа через четыре месяца – и гуляй Вася.
– Четыре месяца?! – Блудов схватился за голову. – Я бы лучше четыре года в тюрьме отсидел. Я разучился отделять себя от него, его проблемы – это мои проблемы, его дебильные дети – мои дети, и, хотя я почти в два раза младше, его болячки – это мои болячки. Он выжал меня до капли и наполнил собой. Но не столь страшна немощь и тщетность борьбы, а то, что ты предвидишь наперед каждое свое поражение. Во сне скрупулезно расписываешь многоходовку, а проснувшись, понимаешь, что все напрасно. Я думаю, если бы человек разом увидел всю свою оставшуюся жизнь, он бы тут же покончил с собой.
– Во погнал, – всплеснул руками Красноперов. – Каких-то четыре месяца потерпеть трудно. Не кисни, детям потом расскажешь.
– Чтобы они дружно решили, что их папа сумасшедший? Я раз жене заикнулся, что мне приснилось, будто я Сталин, так она сказала, что я поехавший идиот с манией величия. Теперь боюсь лишнего ляпнуть, и так что-то подозревает, к врачам зовет, таблетки какие-то подсовывает. Как же я устал. – Блудов достал из кармана трубку, принялся забивать ее папиросным табаком.
– Такая она – доля вождя! – Красноперов похлопал по плечу затосковавшего товарища. – А ты думаешь, Владимиру Владимировичу легко? Конечно, он в отличие от тебя не знает, что его ждет, но догадывается. Эх, Мишаня, Мишаня, только представь, сколько в тебе откроется государственной мудрости, титанического упорства, змеиной хитрости. А вот Вика, по ходу, совсем подурнеет в своей машинистке. Обратно не хочешь, солнышко мое? – именинник приобнял за талию спутницу.
– Мне пока все нравится, – Вика отвела взгляд от Мозгалевского. – Можно еще задержаться.
– Кстати, а мы с Викой решили переехать, – генерал обвел друзей торжествующим взглядом.
– И куда на этот раз? – усмехнулся Мозгалевский.
– К себе, так сказать, домой, – подбоченился Красноперов. – В квартиру маршала Жукова в Доме на набережной. Пять комнат, вид на Кремль и Москву-реку. А главное, это единственная квартира в этом доме, откуда никого не расстреляли. Наверное, поэтому эту жилплощадь решил отжать патриарх. Но даже у него не вышло.
– Снова хулу наводишь на церковь, – нахохлился Блудов.
– Миша, это реальная история.
– Даже слушать не хочу.
– Для человека, который сначала священников изводил, а потом в 49-м на Пасху подарил патриарху зеленый ЗИС-110, позиция вполне логичная. Это жуковская квартира в свое время досталась бывшему министру здравоохранения Юлию Леонидовичу Савченко – вору, старому гомосеку и немножко врачу, на закате лет решившему стать священником, для чего он купил диплом ташкентской духовной семинарии и рукоположился на Украине. А под квартирой этого «нехорошего» попа оказалась квартира патриарха, где обитала евойная гражданская жена.
– Ты сейчас очень вредные для себя вещи говоришь, – нетерпеливо перебил его Блудов.
– Зря ты так. Я как раз патриарха горячо поддерживаю. Представляю, если бы у меня на голове жил какой-нибудь прапорщик натовских войск, да еще и пидорас. Вот и патриарха сия несправедливость огорчила. Человек грубый и беспринципный может ограбить в любой момент, но человек интеллигентный и совестливый дождется законного случая. Случай представился, когда Юлий Леонидович задумал ремонт. В один прекрасный день хозяйка снизу обнаружила слой пыли, которая, как постановил суд, навредила мебели и библиотеке аж на двадцать миллионов рублей. Квартиру Савченко вместе с ремонтом арестовали в качестве обеспечительной меры. Предлагали продать, но Юлий Леонидович уперся, предпочел полностью заплатить ущерб и квартиру отвоевал. Но я не патриарх, удобного случая ждать не буду. Сейчас мои ребятки на его медицинский центр наехали, бизнес детей трясут и компромат всякий разный подсобрали. Скоро будем с Викой к патриарху на чай ходить.
– Виктор Георгиевич! Я тебя везде ищу! С днем рождения, дорогой! – В комнату бесцеремонно вторглась дама в атласной тунике со склеенными лаком завитыми жидкими волосами. Лупоглаза, под мышиным носом прямо над губой торчала большая родинка на ножке, больше похожая на бородавку, которые, как утверждал Тургенев, растут у исключительно вредных женщин. Губы дамы образовывали почти идеальную окружность, она не произносила, а словно из подреберья выталкивала звуки. Дама претендовала на изящество, но эта претензия являла исключительную пошлость и чрезмерность. Годами Людмила Наумовна Пинкисевич, супруга хлебного короля, застряла в пятом десятке.
– Люда, ты одна? – в голосе Красноперова сквозануло недовольство.
