– Успокойся, – неожиданно гаркнул Мозгалевский, собирая духом мысли, словно пригоршнями песок. – Слушай меня внимательно. Знаешь, что такое предчувствие? Последнее время я увлекся определенными практиками. Ты же сама меня знакомила с этим йогом, который контролировал мой сон. Эти упражнения позволяют фрагментарно видеть будущее, видеть судьбы близких тебе людей. Там во сне я увидел смерть Блудова и хотел ее предотвратить, но это оказалось невозможным. Началось переплетение снов и реальности, свидетелем чего ты стала. – Мозгалевский исподлобья покосился на Полину, пытаясь уловить, поверила ли она.
Сбивчивое объяснение происходящего девушку вполне устроило. Хотя она и не поверила ни одному его слову, однако докапываться до истины было боязно, поэтому легкое помешательство со вспышками предвидения прочно утвердилось в ее сознании, как причина странного поведения Мозгалевского.
Полина дежурно погрустила о покойнике, порассуждала о том, как смерть отразится на его семье, как ей лучше одеться на похороны, и, узнав, что Мозгалевский пойдет один, исполнила легкий припадок ревности.
Гражданская панихида проходила в Большом траурном зале Центральной клинической больницы. Вдоль стены, ощетинившейся органными трубами, стояли венки, благоухающие розами, лилиями, гипсофилами, орхидеями и гвоздиками. Венки венчали черные ленты с золотыми буквами, ленты с триколорами, испещренные скорбными надписями. Зал украшали фиолетовые каллы, заказанные вдовой из Италии, в соцветие с темно-лиловым американским двухкрышечным гробом с двуглавым орлом в изголовье покойника.
Скрипичный квартет уныло тянул Баха, струной о струну нарезая минорный плач. Фиолетовый ящик с Блудовым высился на черном гранитном пьедестале, вдоль которого с обеих сторон стояли навытяжку парни почетного караула. Заправлял прощанием тощий господин в засаленном фраке и пожелтевших, некогда белых перчатках. Слева от гроба толпились приглашенные, дожидаясь начала церемонии. Пряча в ладошки зевки, скорбно шушукались дамы. Печально покачивали головами мужчины, украдкой поглядывая на часы и телефоны.
Дирижерским жестом господин во фраке остановил музыкантов, предложив желающим подойти к микрофону и высказаться об усопшем. Первым слово взял Алексей Острянский, губернатор родного края покойного. Вывернув губы бантиком, дебелый субъект с рыбьими глазами причмокнул, вздохнул и, взглянув на гроб, ударился в повествование о постигшей регион, да и всю Россию, тяжелой утрате. Он повествовал про меценатство, поддержку социальных программ, увеличение рабочих мест, ответственный бизнес – все, что, по его мнению, олицетворял собой Михаил. Будучи сам детдомовцем, губернатор хорошо знал, что значит плечо и щедрость старших товарищей. Подъезды, героин и детская проституция для Леши Острянского давно канули в лету. Став интимным другом престарелого вождя парламентской партии, юноша оказался настолько талантливым и цепким, что смог быстро выбиться в депутаты, а затем и в хозяева региона. Поговаривали, что несколько лет назад Блудов позволил себе дерзость, в пьяном угаре бросив в лицо новоиспеченному губернатору: «Ну, Леха, поднялся ты с лоха до пидораса». Обидевшись, Острянский натравил на Блудова налоговиков с полицией и даже посадил двух Мишиных директоров. Однако Красноперов с трудом, но сумел примирить губернатора с обидчиком.
Следом за Острянским выступал референт патриарха Эдуард Державин, поведавший собравшимся о построенных Блудовым храмах, о его чистых помыслах, победе над страстями и вечной загробной жизни. Пока особо приближенный к Святейшему вещал о вечном, вдова кидала расстроенные взгляды на дверь в ожидании высокого гостя, скользко пообещавшего почтить, но запаздывавшего. В связи с его отсутствием слово передали сенатору от Ярославской губернии Эльдару Вшивцеву, которому специально пришлось прилететь из Швейцарии. Невысокого росточка сенатор походил на лохматое яйцо с рыжими подпалинами. Он поглаживал лицевую растительность и закатывал глаза в потолок, сбивчиво доказывая, что так любить Родину, семью и народ мог только Блудов. Еще один парламентарий, бывший Мишин бригадир по девяностым Ростислав Залуев, походил на взрослую самку гиббона, украшенную медалью «За заслуги перед Отечеством». Глухой утробный голос боксера-тяжеловеса заставил вздрогнуть даже скучающих дам из последних рядов.
