Высшая милость полностью

Джулиус Коттдженс, человек, который обеспечивал своих клиентов конфиденциальными новостями о финансовых капиталах севера, в этот вечер снова подошел к причалу. Он делал это каждый вечер, с тех пор как ему доставили слегка истеричное письмо сэра Гренвиля, но Коттдженс был доволен своими обязанностями. Ему нравилось гулять, трубка сладко дымила, пес бежал рядом, ну, а плата за его вечерний моцион была частью милосердной удачи. Амстердам в свете вечерних фонарей выглядел богатым и мирным, а люди довольными и преуспевающими. Коттдженс испытывал огромное удовлетворение.

Он остановился на своём привычном месте и сел на швартовую тумбу, пока собака оживленно обнюхивала тюки с тряпками. Дым от трубки Коттдженса медленно плыл в вечернем теплом воздухе над спокойными водами канала.

«Странник», цель его вечерних прогулок, все ещё стоял на причале. Он стоял на мелководье, грузовые трюмы уже не первую неделю были пустые. Грот-мачта снова поднята, но рангоуты все ещё прикреплены к палубе корабля. Красивый корабль, размышлял Коттдженс, но к отплытию он ещё не готов.

К мосткам подошел матрос, неся деревянный ящик с клиньями. Коттдженс махнул трубкой в сторону корабля и громко сказал:

— Привязанный к верфи корабль прибыли не приносит, мой друг.

— Mijnheer?

Коттдженс повторил, и моряк пожал плечами:

— В своё время он уже много заработал, Mijnheer.

Коттдженс сделал вид, что поражен. Кивнул на название, изящно вырезанное под иллюминаторами кормовой галереи:

— Английский корабль, да?

— Боже, нет, Mijnheer, его владелец Мардохей Лопез. И построил он его здесь! Я думаю, ему просто нравится английское название.

— Мой друг Мардохей? Он вернулся в Амстердам?

Матрос поднял ящик.

— Он здесь, но он болен. Может, Господь сохранит его, если Он присматривает за язычниками.

— Воистину так, — Коттдженс выбил трубку об тумбу. — Сильно болен?

— Так говорят, Mijnheer, так говорят. Простите меня.

Коттдженс подозвал собаку и отправился назад, вполне довольный собой. Он сможет сообщить сэру Гренвилю новости, новости, которые, несомненно, осчастливят этого толстого проницательного англичанина.

Коттдженс сделал небольшой крюк, чтобы глянуть на дом Лопеза. Окна двух нижних этажей как всегда были зарешечены и закрыты ставнями, но верхние окна были освещены. По занавесям двигались тени.

Коттдженс свистом подозвал собаку. Как и Эбенизер Слайт в Лондоне, он был счастливым человеком, немного богат, немного стар и немного мудр. Он сообщит новости сэру Гренвилю, хорошие новости о том, что Мардохей Лопез лежит больной в Амстердаме и не может помешать делам сэра Гренвиля.

Утро накануне казни Смолевки было серым и мокрым, дождь пришёл с запада и нещадно бил по несчастной оловянно-серой поверхности реки.

Булочники переживали. Хороший день приносит хорошие прибыли. Даже если будет лить дождь, все равно придёт огромная масса людей на Тауэр Хилл посмотреть на казнь, но только немногие захотят купить отсыревшие пироги. Булочники молились, чтобы небо просветлело, и чтобы Господь послал на Лондон хорошую погоду. К обеду показалось, что молитвы были услышаны. Огромная дыра разорвала облака на западе, первые лучи солнца упали на Уайтхолл и Вестминстер, и предсказатели погоды объявили, что назавтра будет отличный июльский день.

Существовал ещё один небольшой вопрос по поводу суда, требующий завершения, но он не мешал булочникам работать до позднего вечера накануне казни. Сомнений по поводу приговора не оставалось, единственно — какой именно будет приговор сэра Джона Хендж, судьи. Большинство лондонцев предпочитало виселицу. Прошло время, когда ведьм сжигали на кострах, и город полагал, что Доркас Слайт приговорят за колдовство и повесят, медленно и высоко, над их головами. Другие предпочитали более длительную смерть, заявляя, что её преступление настолько гнусное, что в назидание другим требуется выдающееся наказание. Он предпочитали бы, чтобы её повесили, утопили и четвертовали. Это добавило бы пользы и убедило бы других ведьм не использовать своих фамильяров против вооружённых мужчин, и чтобы жертву раздели донага, прежде чем её внутренности будут вырезаны и сожжены перед её лицом. Из-за обнажённого тела молодой девушки цены могли быть удвоены теми, чьи верхние окна по счастливой случайности смотрели на Тауэр Хилл. Строители Лондона, которые привычно сооружали маленькие платформы с лестницами, с которых зрители могли наблюдать казни, также поддерживали более суровое наказание.

Но другие, вероятно, помнящие, что революции приводили к странным суждениям об Англии, предпочитали, чтобы её сожгли. Если муж убивает жену, то его вешают. А если жена убивает мужа, то наказание должно быть более суровое, потому что преступление тяжелее. Женщин надо ограничивать и, по мнению значительной части лондонцев, вид горящей, кричащей женщины напомнит остальным женам, что революция не поощряет убийство мужей.