Смолевка задумалась, смогла бы она сострадать такому человеку, как Деворакс, чтобы не говорил Лопез, но за ужином она забыла о солдате и прониклась уважением к этому изысканному, благородному старому человеку, который на удивление оказался сочувствующим слушателем.
Он вытянул из неё всю историю её жизни, всю целиком, и она даже застенчиво рассказала ему об имени, которое придумал для неё Тоби. Ему понравилось, и он спросил.
— Можно мне звать тебя Смолевкой?
Она кивнула.
— Тогда я так и буду тебя звать, спасибо, — он указал на тарелку. — Это утка из Голландии, Смолевка. Ты должна попробовать её.
Когда ужин был закончен, её история рассказана, они снова сели в кресла у окна. За оконным стеклом стояла черная ночь, темноту которой подчеркивали освещённые зажжёнными свечами окна на огромном мосту и кормовые фонари пришвартованных кораблей, исполосовавших поверхность реки жёлтыми отражениями, скользя под ними, как по темному маслу. Мардохей Лопез задёрнул занавеси, отгородившись от шума воды.
— Ты бы хотела, чтобы Тоби узнал, что ты в безопасности?
Она кивнула.
— Пожалуйста!
— Я отправлю одного человека Вавассора в Оксфорд. Лорд Таллис, ты сказала?..
Она снова кивнула, вспоминая записку от преподобного Перилли.
Лопез улыбнулся ей.
— И конечно, он теперь сэр Тоби.
Она никогда не задумывалась об этом. Она засмеялась, неуверенно и неумело.
— Полагаю, так и есть.
— А ты будешь леди Лазендер.
— Нет! — мысль была нелепой, но не из-за замужества, а из-за титула.
— Да! И богата.
Из-за этого слова она встревожилась. Мардохей Лопез ещё не говорил с ней о печатях, хотя внимательно слушал, когда она рассказывала, с какими усилиями сэр Гренвиль и её брат пытались завладеть печатью святого Матфея. А теперь пришло время узнать истину, истину, которую однажды она невинно искала в доме сэра Гренвиля Кони.
Она пришла туда выяснить секрет печатей, а вместо этого попала в ловушку, которую они соорудили из жадности. Лопез встал и направился к столу, на котором лежала оставленная им сумка, а когда вернулся, она почувствовала, что находится на краю огромного открытия. И это пугало её.
Мардохей Лопез ничего не сказал. Он молча положил руку на стол возле неё, взглянул на неё и вернулся в своё кресло. На столе он что-то оставил.
Не глядя, она знала, что это.
Он улыбнулся.
— Это ваше, держите.
К свету свечей добавился блеск золота. В золотом, ювелирно украшенном цилиндрике она видела причину всех своих несчастий. Она едва осмелилась дотронуться до него. Из-за одной из них перерезали горло Сэмюэлу Скэммеллу, а она оказалась слишком близко к ужасному костру, из-за этих печатей пал Лазен Касл, а сэр Джордж убит, и всё из-за этих печатей.
Она взяла её, почти затаив дыхание, как всегда, когда брала их в руки. И снова удивилась весу драгоценного золота.
Святой Мэтью показывал топор, инструмент смерти мученика, святой Марк имел гордый символ в виде крылатого льва. И эта печать, печать святого Луки, была похожа на святого Марка. На ней был изображен крылатый бык, с дородной и высоко поднятой головой, символ третьего евангелиста.
Она раскрутила две половинки и улыбнулась при виде маленькой фигурки, которая находилась внутри. Святой Мэтью содержал распятие, святой Марк — обнажённую женщину, изогнувшуюся в экстазе, а святой Лука — серебряного поросенка.
— Каждая из печатей, Смолевка, содержит символ, который держатель печати больше всего страшится, — голос Лопеза тихо звучал в комнате. Эта минута казалась почти немыслимой для Смолевки: с тайны снимали покрывало. — Мэтью Слайт получил распятие, сэр Гренвиль Кони получил обнажённую женщину, а я получил поросенка. Он улыбнулся. — Но я не считаю это за оскорбление.
Она соединила две половинки и посмотрела на белобородого старого человека.
— А что в четвертой печати?
— Я не знаю. Эти печати сделал человек, который сам является держателем святого Иоанна. Я бы очень хотел бы узнать, что же это такое, чего он боится.
Она нахмурилась, боясь узнать то, что в течение всего года так стремилась узнать.
— Владелец святого Иоанна Кристофер Аретайн?
— Да, — Лопез пристально посмотрел на неё, голос оставался тихим и мягким. — Пришло время, Смолевка, узнать всё, — он глотнул вина, прислушиваясь к треску сырых поленьев в камине. Каждая секунда для Смолевки длилась вечность. Лопез опустил бокал вина на стол, аккуратно и медленно, и посмотрел на Смолевку снова.
