На следующий день разразилась гроза. Тонны воды низверглись с неба. Крыша не выдержала. По потолку расползлось пятно, пришлось поставить тазик рядом с кроватью. Капли падали неравномерно, то медленно, то торопясь. Аугуста не могла этого вынести и заткнула уши ватой. Прибежал Клифф в желтом клеенчатом плаще и забрался на крышу. Шаги его были такими тяжелыми, что казалось, он сейчас провалится. Молочно-голубое море превратилось в расплавленный свинец. Когда дождь перестал, ветер ворвался в пустоту, оставленную тучами, затряс окно, выходившее в сад, пригнул ревматичные сосны, задрал юбчонки пальмам. Поднялся вихрь красных и белых лепестков, словно бабочки полетели над лозовыми кустами. Они притворялись, будто читают журнал: Артур — «Нэшнл Джиографик», Аугуста — «Вог», но мысли их бродили далеко, привлекаемые и отталкиваемые бурей, которая вспенила море у Ки, обычно скучное и плоское, словно озеро. Клифф починил крышу и спустился по приставной лестнице, которую опрокинуло ветром, как только он ступил на землю. Он снял свой желтый плащ и пришел к ним. Артур предложил ему стакан бурбона. Клифф прищелкнул языком. Между брюками, сползшими под его живот-арбуз, и распахнутым жилетом обнажился кратер пупка, окруженный черными курчавыми волосками.
— Просто небольшой ветерок, — сказал он. — Хвост урагана, который выдохся возле Кубы.
— Смешной у вас пупок, — заметила Аугуста.
Он сунул туда палец и радостно повертел.
— Моя подружка просто обожает. Вечно ковыряет там пальцем, чтобы посмотреть, нет ли там чего.
Его скулы раскраснелись от сухого бурбона, глаза загорелись — два серых буравчика на одутловатом лице, изрытом морщинами.
Когда ветер изнемог, наступила мертвая тишина, горизонт очистился. Сероватое кучевое облако опустило завесу дождя над Эверглейдс. Клифф залпом выпил второй бурбон и ушел раскачивающейся походкой орангутанга, балансируя руками. На пляже две белые цапли хлопали крыльями и трещали.
Ночью он вдруг почувствовал, что Аугуста вся съежилась, что она далеко-далеко от него, и он даже отстранился, чтобы разглядеть ее лицо, перекошенное от страха и, может быть, от отвращения.
— Ничего не могу с собой поделать, — сказала она. — Перед глазами все время стоит ужасный пупок Клиффа. Эти курчавые волоски… Меня сейчас вырвет.
— Ты с ума сошла!
Она подавила тошноту и откинула голову назад.
— Никогда, слышишь, никогда больше мы не сможем заниматься любовью. Теперь есть этот ужасный пупок и палец негритянки…
Он потряс ее, она вырывалась, изгибаясь, ее тело было твердым, как каменная статуя. Артур схватил ее за плечи и прижал к смятой постели:
— Перестань!
Голова Аугусты моталась по подушке, с ней была истерика. Он схватил ее за подбородок, она высвободилась. Тогда, отступив, он отвесил ей две пощечины. Она застыла широко раскрыв глаза.
— Ты меня ударил!
Она прижалась к нему. Слезы радости потекли по ее щекам.
— Значит… ты меня любишь…
Она еще сомневалась? Они просидели, обнявшись, да самой зари.
Остался только один день. После вчерашней грозы посвежело. Море окружает Ки-Ларго поясом смешанной с песком воды и выносит на пляж деревянные обломки, которые Элизабет собирает и ставит за стекло. Артур заснул на рассвете. Аугуста подергала его за руку.
— Ты пропустишь купание Манди!
До Манди ли тут! Артуру снился Конканнон на смертном одре, с бледными, прозрачными руками поверх одеяла — теми самыми руками, которые ласкали Аугусту, возможно, захватив ее врасплох, но она не слишком-то сопротивлялась. У каждого из нас есть темный уголок. Развейте мрак — и мы голые.
— Ты стал другим, — сказала она.
— Отнюдь! Просто я не знал, каким я был, пока не встретил тебя.
Как и каждое утро, он приготовил поднос с завтраком и вышел, чтобы сорвать розу, но буря оборвала всю клубу, которая источала свой аромат у самой веранды.
— Это знак! — сказала Аугуста, несколько секунд предавалась меланхолии, потом со смехом одернула куцую рубашку, чтобы прикрыть свой зад.
Она позабыла о своем вчерашнем страхе. Один Артур будет хранить о нем воспоминание.
