Он не колебался ни секунды. А надо было! Теперь он знает, что это «да» вылетело, как стрела, которую невозможно поймать, разве что выстрелив самому, но позже, когда они останутся одни в бунгало, и Аугуста разденется перед ним с тем же очаровательным бесстыдством, как Элизабет у себя дома или на Ректор-стрит. Она великолепна, когда высвобождает свои волосы, синие от ночи, развязывает золотистое сари, обрисовывающее без единой тени ее такое женственное тело, особенно если сравнить его с мужественным Манди, но не с ней себя мысленно сравнивает Ayгуста. Мысль о том, что Артур получал с Элизабет то же наслаждение, что и с ней, вдруг нарушила некую невинность, которой они прожили эти счастливые дни.
— Я полагаю, — сказала она, — что у нее это получается гораздо лучше, чем у меня.
— Нет. По-другому.
Она расчесывает волосы, сидя обнаженной на пуфе перед туалетным столиком. Он хотел бы навсегда запомнить ее такой: крутые бедра, покатые плечи девочки-подростка, отражение до пупка в зеркале, обрамляющем ее изображение в фас, красивые зрелые груди подрагивают при каждом движении щетки.
— Я мало знаю всего «такого», — говорит она.
— Я от тебя не этого ждал. И потом, если честно, ничего «такого», как ты говоришь, просто нет.
Опасная дорожка, они это чувствуют, но его жжет один вопрос. Задать его — неудержимая потребность, и если он до сих пор еще этого не сделал, то не потому, что боится ответа, а потому, что образ Аугусты такой хрупкий. Любой пустяк может замутить его поэтичность. Ею движет какая-то интуиция и побуждает опередить его, а может быть, у нее закружилась голова при виде пропасти, на краю которой они остановились, когда Артур сознался без утайки, что проводил ночи с Элизабет.
— Ты никогда меня не спрашивал, знала ли я другого мужчину, кроме тебя.
— В этом нет нужды.
— А я думала, что у него не хватит душевной твердости промолчать.
— Ты говоришь загадками. Я что, его знаю?
— Ты его знал.
— Он умер?
— Да, почти у тебя на руках.
Щетка остановилась на затылке Аугусты. Ее взгляд скользит к нему, а он не шелохнется, ждет, возможно, подбирает ответ — неважно, какой, но способный отогнать тучку, которая сейчас закроет их друг от друга. Конечно, Конканнон намекнул Артуру, но можно ли было такое вообразить?
— Жетулиу ничего не знал. Он бы его убил. Только не думай…
— Я ничего не думаю.
— Он попытался. Он много говорил… Он был такой умный. Я боялась его рук… Помнишь… Потом… потом я воображала себе все «такое»… Он сажал меня к себе на колени.
— Перестань.
В ту ночь они спали отдельно. Поутру он подстерегал Манди. Полотно тумана элегантно плавало над водой, заслоняя берега Флориды. Манди пришла на пляж, сняла набедренную повязку из полотенца и медленно вошла в волны, балансируя руками. Она исчезала в клоке ваты и вскоре появлялась, плывя длинным скользящим брассом, который привлек серебристо-белую барракуду ростом с добрую щуку. Всплеснув рукой, Манди ее отогнала и предоставила волне вынести себя на песок, лежа на животе, раскрыв рот, заглатывая воду и выбрасывая ее, словно кит. Она заметила Артура и помахала ему рукой, а потом поднялась и, стоя, торжествуя, обернула свой розовый живот брошенным полотенцем. Аугуста спала на левой половине кровати. Он скользнул к ней и привлек ее к себе.
О Конканноне речь уже никогда больше не заходила. Они говорили о другом. Например:
— Ты не возражала, когда я объявил, что мы полетим в Майами на самолете. А я думал, ты терпеть не можешь летать.
— С тобой мне больше ничего не страшно.
— И ты согласилась приехать в Ки-Ларго, хотя не любишь море?
— Ты его любишь. Разве этого не достаточно?
Или однажды днем:
— Может, ты от меня прячешься, но я не видел, чтобы ты принимала успокоительные.
— Ты мое успокоительное. Никогда не покидай меня, и я ничего больше не буду бояться.
— Я не покину тебя. Это ты меня покинешь.
Как она сама не догадывается? Или, если предчувствует, почему притворяется, что в это не верит?
