Жан-Эмиль с восьми утра в боевой готовности. Я вижу с балкона, как он крутится вокруг своей машины с замшей и щеткой в руке. Поглаживает крыло, натирает пробку радиатора, снимает послюнявленным пальцем пылинку с ветрового стекла, отгоняет энергичным (не слишком швейцарским) пинком собаку, задравшую ножку у заднего колеса (правда, это была итальянская собака!). Противоположный берег еле видно. Озеро чернильно-черное.
У пристани качается красивая лодочка с белым тентом на дужках. На корме спит желтая собака. Какой-то счастливый человек удит рыбу. На молу две пары туристов садятся в катер, лакированный корпус и хромированные детали которого поблескивают на солнце. Обязательная прогулка по островам Борромее. Моя француженка ездила одна. Мелусину это интересовало не больше моего. Мы остались в номере: она красила ногти, а я читал Валери Ларбо:
В Италии, однажды, на коленях,
Лобзал благоговейно теплый камень —
Ты знаешь…
Катер переполнен. Вспомнилось «Прощай, оружие»: Генри (американский лейтенант) и Катрин тайно покидают Гранд-Отель на островах Борромее через служебный вход и плывут на веслах к швейцарскому берегу озера. Глубокая ночь. Надо проделать тридцать пять километров, но дует попутный ветер, и на какое-то время пляжный зонт, одолженный консьержем, служит им парусом. Хемингуэй как следует изучил маршрут. Мне нравится в этом эпизоде нежное и любовное согласие четы беглецов, обмен простыми словами: «Тебе холодно? Съешь что-нибудь? Хочешь бренди? Накройся. Твои бедные ручки в крови» — они более достоверны, чем любовные стоны, душераздирающие клятвы. Утром, когда они оба уже без сил — у него затекли руки, она съежилась от холода, — они прибывают в Бриссаго, на нейтральную территорию и первым делом заказывают королевский завтрак: яичницу из четырех яиц, масло, джем, тосты (потому что, к сожалению Катрин, круассанов нет: Швейцария затянула ремень). Слюнки текут. Благодаря таким деталям в романах Хемингуэя есть жизненность, какую редко встретишь где-нибудь еще. Я ищу писателей, для которых сесть за стол — праздник. Жаль, что я не захватил с собой эту книгу. Перечитал бы этот отрывок доро́гой, останавливаясь на этапах своего вынужденного «заплыва»: Вербания, огни Луины на противоположном берегу, пограничный пост в Каннобио (еще слишком опасный для Генри и Катрин — наполовину итальянки, наполовину швейцарки), наконец — привет Бриссаго. Но… будем искренни! Разве мне не стоит спешить, нестись как угорелый эти последние километры, отделяющие меня от Лугано, вместо того чтобы мечтать на балконе в своем номере, словно это свидание, такое желанное со времен Ки-Ларго, вдруг стало мне безразлично? Или я последую примеру героя одного романа, название и автора которого я забыл, — он уезжает в Англию по следам детской любви, находит место, где все происходило, и даже сам предмет, но, боясь разрушить свою мечту, ограничивается тем, что оставляет для нее письмо и возвращается в Париж? Представим себе, что я поступлю так же из страха сопоставить ее теперешнюю с уже совершенно нереальным образом, который я себе составил, представим, что я попрошу Жан-Эмиля остановиться под окнами виллы Челеста и посигналить. Она появится на балконе, я скажу: «Как поживаешь?» Она: «Очень хорошо!», не приглашая меня подняться. А я: «До новой встречи, через двадцать лет!» И Жан-Эмилю: «Едем обратно в Лозанну, самым коротким путем». Ему потребуется вся швейцарская бесстрастность. Ну… пора… смелей, поехали! Катер с туристами причаливает к Изола Белла. Через несколько минут хранитель покажет им кровать, на которой спал Бонапарт накануне сражения при Маренго. Простыни, наверно, переменили.
