Пару месяцев Рашпиль внимательно присматривался к бывшему приятелю, не решаясь приблизить его к себе: с момента их последней встречи, несмотря на короткий календарный срок, миновала едва ли не вечность (уж слишком большие события произошли), и в этой повальной неразберихе ломались даже такие крепкие уркачи, как Пятак. Но убедившись, что перед ним все тот же правильный бродяга, с каковым близко сошелся в воркутинском лагере, взял в воровскую семью, не забыв предупредить:
– В семью беру, сам понимаешь. В ней мое слово закон. Если что пойдет не так, – сделал он многозначительную паузу, – не пожалею!
Добродушно улыбнувшись, Пятак ответил:
– Федор, можешь положиться на меня. Я тебе по гроб жизни буду благодарен.
Через неделю Рашпиль поручил Пятаку присматривать за мясными и рыбными рядами на Тишинском рынке: гнать залетных, решать возникшие споры между бродягами, собирать деньги с продавцов. Пятак справлялся с заданием неплохо, нареканий не вызывал.
В ноябре сорок первого, когда немцы вплотную подошли к Москве, Агафонова, как и других блатных, бродяг, принудительно выселили из Москвы за 101-й километр, для чего была задействована едва ли не целая дивизия НКВД. Разбившись на небольшие группы, военизированные милицейские отряды появились одновременно по всему городу, в десятках мест, где могли находиться блатные и все те, кто попадал под статью неблагонадежных.
Милиционеры окружили хату в тот самый момент, когда шла большая карточная игра, на столе лежали пятнадцать тысяч рублей, но вскрываться никто не собирался, а значит, игра шла в гору и сумма могла увеличиться вдвое. Деньги следовало бы уложить в папки, так чтобы они не занимали весь стол, не создавали нагромождения, не слетали фантиками на пол. Но никто из играющих, в силу тюремного суеверия, не желал прикасаться к деньгам, которые тебе еще не принадлежат. А бродяги, выбывшие из игры, также не могли притронуться к чужим купюрам. Исключение делалось лишь для банкнот, ненароком слетевших на пол. Их поднимали, после чего небрежно, как если бы банкноты успели потерять всякую ценность, бросали на самую вершину денежной горы. Только по алчным огонькам, исходящим из глубины глаз бродяг, сидевших поблизости, можно было догадаться, что для них деньги имеют прежнюю значимость.
Менты каким-то образом сумели отловить чиграшей, стоявших на стреме, стремительно ворвались в комнату, сбили ударом кулака катранщика[8] Звонаря, ставившего на стол пшеничную водку, и, наставив карабины на присутствующих, велели построиться вдоль стены. Сержант, возглавлявший военизированную группу милиционеров, велел снять наволочку с подушки и сложить в нее все деньги. А когда купюры были в нее сложены, широкоплечий сержант с крупным носом и впалыми щеками грозно распорядился:
– На выход!
– Неужто на расстрел ведут? – глухо проговорил Пятак. – Один раз уцелел, в другой раз фарта уже не будет.
– Не каркай, – оборвал Рашпиль, – поживем еще.
Бродяги вышли во мрак. В звенящий холод. Немного поодаль, где находился еще один катран, стояло два грузовика, куда, также прервав игру, загружали фартовых. Шестеро вооруженных рядовых подвели воров к грузовику; сержант, указав на темный распахнутый зев кузова, строго скомандовал:
– Полезай внутрь!
Поднялись по дребезжащей металлической лестнице в застуженный кузов. Когда фартовые погрузились, конвойный с силой толкнул жестяную дверь. Ударившись о металлическую раму, дверь заставила кузов задрожать. Грузовик сначала заскрежетал, заводясь, потом затрясся, как в падучей, и затем поехал по зимней дороге.
День был стылый, от металлического кузова исходил леденящий холод, но думалось не об этом, о худшем. Колеса автомобиля подпрыгивали на неровностях асфальта, а потом балки мостов и подвески и вовсе заколотились, затряслись – шоссе закончилось, пошла промерзшая грунтовка. Вывезут за город куда-нибудь к оврагу и расстреляют из пулеметов. С них станется!
– Далеко везут, – недовольно высказался Звонарь.
– В расход хотят пустить, – произнес Пятак, припоминая свой горький опыт. – Немцы к Москве подходят. Не доверяет нам товарищ Сталин, боится, что мы все к немцам перекинемся. Сейчас завезут нас куда-нибудь в поле да шарахнут из пулеметов. Даже закапывать не станут, скинут куда-нибудь в расщелину, а там звери растащат.
Грузовик то катился по ровной дороге (не иначе как выезжали на шоссе), а то вдруг начинал трястись на ухабах, как если бы дорог не существовало вовсе (это уже какие-то проселки). Ехали так долго, что успели изрядно промерзнуть. И не знали, что лучше – двигаться дальше, пусть даже в стылом металлическом кузове, или остановиться, где их мог ожидать расстрел. Москва оставалась где-то далеко позади.
Пятак, сидевший рядом, тихо поскрипывал:
– Как пить дать в расход везут! Так и сгинем без святого причастия.
– Если ты не заткнешься, я тебя собственными руками задушу! – рыкнул на приятеля Рашпиль. – И без тебя тошно!
