Отсидев перед самой войной восемь лет в Воркутинском исправительно-трудовом лагере, Федор Агафонов (кличка Рашпиль) вернулся в Москву. Стараясь не привлекать к себе внимания, поселился в Сокольниках, на самой московской окраине, застроенной длинными некрасивыми бараками, деревянными домами и выбивающимися из общего ряда одноэтажными срубами, каменными строениями. Из достопримечательностей – недавно открытая конечная станция метро «Сокольники» и церковь Вознесения, не прекращавшая свою службу даже в самую суровую смуту.
Проставившись корешам, как полагается всякому правильному вору, Рашпиль поселился у марухи, с каковой сошелся еще восемь лет назад. Оставлял Любаню неразумной угловатой девчонкой, едва перешагнувшей восемнадцатилетний рубеж, а встретила его сильная красивая женщина, знающая себе цену. Ясно как божий день, что все это время она не была одна! Восемь лет – срок большой, за это время кого угодно позабыть можно. А у красивой женщины всегда ухажеров пруд пруди! Кавалеры ведь как вороны, летят на все блестящее. Последний, кто с нею проживал, был карманник Аркаша. Вот только при появлении Федора в Москве, не желая ссориться с матерым уркаганом, тот по-быстрому исчез, даже не объяснившись с Любаней.
Завалившись в свое прежнее жилье, Рашпиль по-хозяйски бросил котомку на кровать и, глядя в растерянное лицо Любани, не ожидавшей с ним встречи, произнес:
– Аркашу дожидаешься? Он не придет.
– Что ты с ним сделал?! – невольно выкрикнула молодая женщина, подступив вплотную к Федору. Знала, что не ударит, просто рука не поднимется на такую красу.
Агафонов спекся под ее жгучим ненавидящим взглядом.
– Да не кипешись ты, – миролюбиво протянул он, – все с ним путем. К нему предъявы нет. Никто его не тронет. Понимает он, что не по масти ему гавкать. Я это ценю… К тебе претензий не имею. Баба не должна оставаться одна, тем более такая, как ты… Ей всегда нужен хозяин. Если не хочешь жить со мной, то не неволю… Но хату оставлю за собой. А если что-то у тебя ко мне еще теплится, оставайся! Никогда не попрекну дурным словом. То, что было до меня, все в прошлом… А если кто-то против тебя вякать начнет, так лично порешу! Но если ты согласишься и я узнаю, что ты еще с кем-то была… убью обоих! А теперь выбирай, как тебе жить.
Растерянная, не смевшая поднять глаза на Федора, Любаня сидела в углу и разглядывала свои длинные холеные пальцы, унизанные перстнями. Молчание было недолгим. Вскинув горделиво подбородок, она неожиданно посмотрела на Федора, взиравшего на женщину с показной ленцой, и решительно проговорила:
– Я остаюсь с тобой, Федор. Если Аркаша ушел… это его выбор! Дай же я к тебе прижмусь.
Любаша покорно подошла к Рашпилю и, плотно прижавшись, склонила голову на его грудь.
Однако с Любаней не заладилось. То, что их когда-то связывало, кануло в прошлое. Чувствуя холодность Федора, молодая женщина пыталась быть иной – теплее, добрее, сердечнее. Получалось плохо. И поведение некогда любимой женщины выворачивало Рашпиля наизнанку.
Вытащив из кармана пачку денег, Федор произнес:
– Все, Любаша. Теперь мы по разные стороны. Кончилась наша любовь. Бери эти деньги и ступай куда хочешь.
– У тебя появилась другая женщина?
– Да, – произнес Рашпиль.
Не сказав более ни слова, она взяла деньги и, одевшись, вышла из дома.
Бродяги утверждали, что перед немецкой оккупацией западных территорией Советского Союза сотрудники НКВД расстреливали заключенных в тюрьмах, опасаясь, что они станут прислуживать немцам. Чтобы предотвратить возможный бунт, сидельцев помещали в глубокие подвалы, откуда не слышно было стрельбы, и расстреливали из карабинов.
С одним из таких сидельцев по кличке Пятак, уцелевшим после расстрела в Станиславе, Федор Агафонов был знаком лет десять, чалились в одном из воркутинских лагерей. Три года назад судьба свела их вновь – парились в одной хате[7], потом как-то на воле пересеклись в Нижнем Тагиле. Не упуская жестоких подробностей, с монотонными интонациями, покуривая махру, Пятак поведал о своем злосчастье: как отвели арестантов в подвал, выстроили вдоль стены, а подошедшая расстрельная команда произвела залп. Пуля лишь зацепила его плечо, не причинив большого вреда. Залитый кровью, Пятак лежал вместе со всеми, боясь пошевелиться. А расстрельная команда, не тратя времени на добивание раненых, перешла в следующую камеру, где также стояли приговоренные к расстрелу.
Пролежал Пятак среди мертвых часа три и, убедившись, что тюрьма пуста, вылез из-под тел и вышел на улицу. Город разом обезлюдел. На дорогах валялся мусор, брошенные вещи, а потом откуда-то с окраины послышался рев подъезжающих танков. Смешавшись с толпой беженцев, Пятак пошел на восток, а через три месяца добрался до Москвы и тотчас заявил о себе, рассчитывая на добрый прием у корешей.
Во время рассказа своей истории Пятак выглядел совершенно спокойным, его волнение выдавали лишь струйка табачного дыма, выдыхаемая нервно, да вот еще грубоватые толстые пальцы с наколотыми перстнями легко подрагивали.
