Плотная воздушная волна срезала верхушки гор, перекорежила рельеф, отутюжила долину Чаруского и покатилась дальше, сминая и разрушая на свое пути все и вся. В этой страшной мясорубке у людей в туристическом лагере не было шансов.
Хотя прогулочный вертолет находился под прикрытием одного из высоких пиков, принявшим на себя большую часть удара, ему тоже досталось. Вращающиеся лопасти были в мгновение ока смяты, и в своем последнем развороте рубанули по хвостовому оперению, отсекая его. Вертолет развалился на части, каждая из которых по собственной траектории рухнула по ту сторону хребта. Топливные баки взорвались, и к небу поднялся столб белого пламени с черным дымным оперением.
В небе вообще творилось несусветное: пыль, мельчайшие каменные частицы, пар от испарившегося снега и льда закрыли солнце, и окрестности погрузились в траурные жаркие сумерки. Текущая по перевалу мелкая речка вскипела и исчезла в мутном облаке. Воздух раскалился, провонял неведомыми миазмами и сделался настолько плотен, что затруднял дыхание.
Игоря Симорского выбросило из кресла в самый последний момент – лопнул ремень, не выдержав инерции тела. Он нырнул в один из чудом уцелевших сугробов, немного смягчивших удар, и, кувыркаясь, скатился по склону вниз, где его буквально впечатало в плоский валун, вышибив дух. На счастье (или как посмотреть – может и на несчастье) он не только остался жив, но и пребывал в сознании, только тошнотворное мгновение неконтролируемого вращения сменилось на тупую прострацию.
Симорский лежал на боку, не понимая, что с ним, где он и как он. Перед глазами дрожали невнятные пятна, вокруг грохотало и давило с упорством сжимающихся клешней. Он хрипел, парализовано таращился глазами прямо перед собой, но боли не чувствовал. Он вообще ничего не чувствовал, превратившись в обездвиженную биомассу, из чистого недоразумения цепляющуюся за жизнь.
Время текло, но Игорь по-прежнему лежал и ничего не соображал. Воющий ветер, отдаленный грохот, звуки взрывов, звон, скрип и скрежет – все это не имело значения. Падающие сверху горячие хлопья пепла тоже ничего не означали. Привкус соли во рту имел оттенок бессмысленности.
Наконец он пошевелился – вернее, сделал попытку шевельнуть рукой, чья судорожно сжимающаяся и разжимающаяся пятерня маячила перед глазами. Непослушные пальцы бессильно заскребли раскисшую землю, и лишь спустя некоторый промежуток в движение пришел локтевой сустав, рука пошла вниз – медленно, неразумно... Симорский дернул головой, засучил ногами, застонал – и быстро выдохся. Существование вновь сузилось до масштабов вдоха-выдоха.
Возможно, он все-таки потерял сознание, потому что, когда Симорский слегка оклемался, окружающий мир успел успокоиться. Вместо взрывов пришла тишина. Вместо солнца – ночная темь. Вместо падающих горячих хлопьев и острых обломков – нежные касания теплого ветерка..
Через еще какое-то время в голове прояснилось настолько, что Игорь вспомнил о себе, как о человеке. А человек способен не только валяться, словно куча тряпья, на одном месте, но и сидеть, стоять, ходить. Он вспоминал, как все это делается. Руки-ноги слушались плохо, но в конце-концов пришли к каким-то согласованным действиям. Игорь напряг пресс и после нескольких попыток поместил себя в вертикальное положение. Почти поместил, потому что для того, чтобы куда-то двигаться, надо было поставить себя на ноги, а не только посадить на пятую точку.
От усилий разболелась грудь. Симорский подтянул тяжелую руку к лицу и отер губы – на ладони осталась кровь. «Кажется, прикусил язык...»
Резкий спазматический кашель сотряс его тело и едва не опрокинул обратно. Игорь удержался, зацепившись правой ладонью за какой-то выступ – пальцы единственные, кто не потерял своей функциональности, они так и норовили сжаться вокруг чего-нибудь прочного, свестись в кулак.
Отдышавшись и отплевавшись, Симорский начал вставать, но прошли годы, прежде чем он выпрямился во весь рост, и еще несколько месяцев, когда колени перестали дрожать. Он сделал первый неуверенный шаг. Затем второй.
Вниз идти оказалось легче, чем карабкаться в гору – и Симорский пошел вниз.
Где-то там, внизу, из расщелины или просто широкой трещины торчала ярко-синяя погнутая труба, увенчанная пропеллером. Пропеллер скрипел и медленно вращался под порывами ветра, а когда Симорский добрел до него, почти замер, болтаясь туда-сюда.
«Задний винт нашего вертолета» – подумал Симорский. Он равнодушно оглядел эту нелепую конструкцию и пошел своей дорогой. Трещина мешала ему двигаться в выбранном направлении, и поскольку ему было все равно, куда идти, он повернул и пошел вдоль нее.
Его остановил приглушенный стон. От неожиданности Симорский споткнулся и едва не упал. Ему стало страшно, но он не понимал причину. Стон повторился, и по его спине побежали ледяные мурашки.
Кто-то был там, в трещине.
Живой.
Пока еще живой. Надо ли проверять?
Симорский опустился на четвереньки и пополз к краю, чтобы заглянуть внутрь. Сначала он ничего не видел, а потом углядел некий предмет.
– Помогите! Кто-нибудь…
