Оазис на первый взгляд показался Жаку не таким страшным, как он ожидал. В этой голой и унылой долине не было льда, горы отражались в мелких озерах, и небо было ясным, как на южном побережье Франции. Но потом начался форменный кошмар: землетрясения, обвалы, взрывы, пыль, крики... Стемнело так сильно, что создалось впечатление, будто кто-то украл солнце, и настроение теплолюбивого француза упало ниже плинтуса.
В обесточенном и жутко холодном вертолете, да еще лежащем на боку, Жак испытывал приступы клаустрофобии. Он забился в угол, завернулся в спальник и пытался медитировать, представляя золотой пляж и пальмы Лазурного Берега, где никогда, впрочем, до этого не был. Несколько раз он проваливался в тягостный сон, но то и дело просыпался от холодящих кровь завываний, идущих снаружи. Ему казалось, что все мертвецы собрались подле их несчастного вертолета и раскачивают его, стучат в гулкие бока и рыдают, ругаются, воют. В то, что это всего лишь ветер, верить не получалось.
Жаку хотелось напиться – до поросячьего визга, чтобы не сойти с ума. Но в вертолете спиртного не было (проклятый сухой закон всех научных экспедиций!), оно было в лазарете, а туда требовалось еще добраться – в кромешной тьме, в окружении призраков, проглядывающих сквозь снежные потоки, льющиеся с черного неба. Да и Грач может сделать вид, будто не понимает, чего надо Дюмону. Слово «водка», конечно, звучит одинаково на всех языках, но Грач вредный и злой, не факт, что не пожалеет запасов, которые остался сторожить в своей хлипкой палатке.
Жак представил, каково Грачу сейчас в шатающейся под натиском бури палатке, и немного позлорадствовал. Но всплеска хорошего настроения ему хватило ненадолго. В конце концов, все они в одинаковом положении, у черта в заднице. Вот только у Грача под боком алкогольная палочка-выручалочка, а у него нет ничего.
Новый день не принес новизны: снаружи бесновался все тот же ледяной ад, солнце покинуло их навеки, а о том, чтобы развести костер внутри вертолета или хотя бы согреть пищу на маленькой плитке, не было и речи. Путешественникам пришлось довольствоваться сухомяткой при свете слабеющих фонарей и ходить на шаткий биотуалет, вбитый в угол тесного закутка. Пока Жак на него прилаживался, раз десять едва не перевернулся вместе со всем его вонючим содержимым.
Проснувшиеся товарищи по несчастью тихо переговаривались и подбадривали друг друга, но Дюмон был лишен этого удовольствия. Патрисия попыталась включить ноутбук, а когда не вышло, раздобыла где-то блокнот и ручку и погрузилась в работу, а Доберкур легко променял Жака на смазливого актера, с которым засел в пилотской кабине, делая вид будто чинит рацию.
Спать у Жака тоже не получалось: усталость была дикая, но возбужденный мозг мешал впасть даже в подобие забытья. Приходилось тупо пялиться в иллюминатор и с помощью воображения угадывать в завихрениях летящего снега голодных драконов и зомби с горящими красными глазами.
Когда буря пошла на спад, а небо начало светлеть, Дюмон был первым, кто это заметил. Он добрался до Патрисии и, поскольку та не отреагировала, погруженная в расчеты, легонько потряс ее за плечо.
– У нас радость: ветер утих, – сказал он ей.
– Да-да, – Пат рассеянно взглянула в иллюминатор.
– Когда нормально рассветет? Я больше не могу без солнечного света.
– Скоро.
– Даже снег в этой дьявольской Антарктиде черный! – Жак, по привычке продолжая беззлобно ворчать, направился по салону к выходу. Несмотря на внешнее недовольство, внутри он все же преисполнился надежды, что испытания скоро закончатся и все пойдет своим чередом.
Патрисия, отложив блокнот, настигла его у самого люка.
– Пока не следует выходить, – сказала она, – останься, здесь теплее, чем снаружи.
– А ты? – он подозрительно оглядел ее.
– Я прогуляюсь и оценю обстановку. Не волнуйся, шторм закончился, а через пару часов, думаю, снег начнет таять.
Дюмон пропустил ее наружу, а сам прильнул к иллюминатору на дверце. Патрисия побродила немного, зябко пряча руки в карманах, а потом вдруг вскинула голову вверх, попятилась и упала. Жак пригнулся, поерзал и так и эдак в попытке увидеть то, что ее напугало. Он не был уверен, что действительно хочет это знать, но любопытство перевешивало. Оглянувшись на остальных, он перешел к другому окну, потом к третьему и наконец разглядел небольшой кусочек неба, полыхающего странными фиолетовыми потеками. Это не было похоже на молнии, скорей – на круги по воде, бегущие от брошенного в пруд камня.
За его спиной поднялся русский историк Белоконев и что-то с энтузиазмом предложил, в ответ послышались одобрительные голоса.
– Жак, вы мне не поможете с обедом? – обратился Белоконев к Дюмону по-английски.
– Обед хорошо, – Жак отлип от стекла. – А что надо?
– Надо раздать упаковки с соком и нарезать свежие огурцы, у нас еще осталось три штуки. Они чуть-чуть подмерзли, но все еще съедобны. Держите нож и разделочную доску, будете делить огурцы, чтобы каждому досталось.
Жак подчинился. Работа, хоть такая простенькая, отвлекала его от ненужных мыслей.
*
Патрисия Ласаль-Долгов
