Агентом была двадцативосьмилетняя уроженка Дании, работавшая для прикрытия фоторепортером в «Нью-Йорк таймс». Полное отсутствие какой-либо связи с правительством Израиля, за исключением денежных переводов, ежемесячно поступавших в банк на Каймановых островах. Не еврейка.
— Фотографии есть?
— А как же. Запускаю. Привет.
Из прорези факса пополз лист с изображением худощавого мужчины ближе к пятидесяти, с бородкой, в очках на узком лице. Волнистые седые волосы непокорно торчат на висках. Одет в легкий пиджак, темные брюки и рубашку с расстегнутым воротом. Радом семенит на поводке маленький шнауцер.
Абсолютно непримечательная личность.
А он ожидал увидеть чудовище?
Ханна Арендт называла зло банальностью, за что ополчила против себя всех интеллектуалов с их подчеркнутым пренебрежением к буржуазной философии.
Но та же Арендт в течение длительного времени поддерживала трогательные, прямо-таки мазохистские отношения с философом Мартином Хайдеггером, известным антисемитом. Поэтому в глазах Даниэла ее мнение было весьма спорным.
Из собственного опыта Шарави знал, что банальным очень часто бывает
И почти всегда — нелогично глупым.
Но зло?
Во всяком случае, не то, с которым он столкнулся в деле Мясника.
Равно как и не теперешнее.
Оно было нечеловеческим.
Мозг Шарави отказывался этому верить.
Жене постучал в ветровое стекло, и Даниэл открыл дверцу «тойоты». Старик забрался внутрь. В темноте его черное лицо было почти неразличимым, а темная одежда только усиливала сходство с ночным призраком.
В неверном свете уличных фонарей едва белели лишь волосы.
— Привет, — проговорил Жене, стараясь устроиться в тесноте поудобнее.
Расположенный позади стоянки зал для боулинга должен был вот-вот закрыться, но машин вокруг находилось еще достаточно, к тому же Даниэл выбрал самый неосвещенный угол. Да и место в целом тоже подходило для беседы двух темнокожих — черного и коричневого, — без того чтобы привлечь ненужное внимание полиции.
Свой громоздкий «бьюик» Брукер оставил на противоположной стороне улицы.
— Ты выглядишь нормально, Дэнни-бой. Стерджис все же вычислил меня. Шлялся пару дней назад по Ньютону, наводил обо мне справки. Но что он может сделать? Вот же я, сижу здесь с тобой.
— Скорее всего, он и не собирается ничего делать, Жене, у него и без этого забот хватает, а определять приоритеты он умеет. Не дай Бог, расследование совсем упрется в тупик, вот тогда кто его знает. Будет жаль, если я опять доставлю тебе неприятности.
— Этого не случится. Что такого я натворил — показал тебе папку с делом?
— И кроссовки.
— Какие еще кроссовки. — Жене усмехнулся. — В Ньютоне я семь лет прослужил капитаном, и мой интерес к нераскрытым убийствам всем известен. Но отвечу на твой вопрос. Мэнни Альварадо — отличный детектив. Терпеть не может показухи. Немного тугодум, зато в высшей степени основателен.
— Хорошо.
— Тенни ходит у тебя в подозреваемых?
— Пока не решил. Никого другого у нас на примете сейчас нет.
— По мне, он вполне соответствует. Во всяком случае, с твоих слов —
— Тенни явно никогда не работал там и не обращался туда с просьбой о трудоустройстве, даже под чужим именем. Как, собственно, и в другие парки.
— А… Это хуже. Хотя, чтобы внушить ребенку доверие, он все равно мог использовать свой старый комбинезон. Как наивной Айрит было отличить одну форму от другой?
— Согласен. Мы еще проверим.
Он не упомянул о еще одном тревожном факте: слишком уж неприметен был Тенни. Среднего роста, каштановые волосы — все? Посмотришь и тут же забудешь. Никто из завсегдатаев парка, откуда похитили Рэймонда Ортиса, не смог опознать Тенни по снимку — а ведь тот проработал там два года.
Еще одна серая — белая! — личность в униформе.
Даже валяясь в рабочее время с книжкой на скамейке, он умудрялся не привлекать к себе внимания.
— Значит, — проговорил Жене, — работой со Стерджисом ты доволен?
— Да, Жене. Думаю, он и в самом деле один из лучших.
— Так о нем говорят. — Брукер выпрямил ноги. За последнее время фигура его потяжелела, борта спортивной куртки с трудом сходились на животе.
— У тебя есть какие-то сомнения?
— Нет, — быстро ответил Жене. — Не в плане его работы. Все говорят, что тут он хорош. Знаешь, что меня беспокоит? То, что он — гей. Я принадлежу к другому поколению, мне этого уже не понять. В молодости мы с приятелями ходили громить голубые бары. Дурно, конечно, ничего не скажешь, но уж так я устроен. Не знаю, как относишься к этому ты, с твоей-то религиозностью.
То же самое говорил и Зев. Как будто вера в Бога превращает человека в аятоллу.
— Я имею в виду, что при таком раскладе тебе нужна монолитная сплоченная команда, а Стерджис к тому же еще по натуре и ковбой.
— Мне не на что жаловаться. Он — профессионал и сосредоточивает свои усилия на самых важных моментах.
— Ладно. Теперь о Майерсе. Знаю, ты этого не одобришь, однако встретиться я с тобой решил потому, что побывал в Болдуин-Хиллз, в доме, где он жил. Представился полисменом, поболтал с хозяйкой и жильцами.
