Мысли внезапно утонули в грохоте музыки, выплеснувшейся из пронесшейся мимо машины — вместительного «седана» с такой низкой посадкой, что задний бампер едва не скреб асфальт. Пассажиры — бритоголовые юнцы. Низкий, тяжелый ритм. Мелодия отсутствует — только слова под глухой рокот барабана.
Уродливая, агрессивно-напыщенная болтовня — поэзия.
Чей-то вопль заставил его бросить взгляд в зеркальце. Нарастающий звук сирены. Опасность.
Он притормозил у бровки, пропуская машину «скорой». Покорный эффекту Доплера, вой возвысился до предела и медленно смолк где-то далеко впереди.
Айрит тоже ушла в мир безмолвия.
Ощущает ли она сейчас в своей крошечной вселенной биение собственного сердца?
Он размышлял о ней весь день, вновь и вновь просматривая в воображении каждый кадр запомнившейся сцены. Лишь на пути к дому друга он заставил себя переключиться, сосредоточиться на реальности.
Но это оказалось делом нелегким. Город… район… столько перемен…
Он свернул в мрачную боковую улочку, затем в другую, третью и неожиданно для себя пересек какую-то черту: вокруг в полной тишине, освещенные призрачным светом, стояли огромные, похожие на чиновников-бюрократов дома.
Тот, в котором жил друг, ничуть не изменился, за исключением мелкой детали — прибитой к стене таблички с одним словом: «Продано».
Спасибо за предупреждение, друг.
Он остановил «тойоту» позади темного микроавтобуса, положив ладонь на рукоятку пистолета, выбрался из машины, выключил сигнализацию и по обсаженной цветами дорожке направился к входной двери. Позвонил. На раздавшееся изнутри громкое «Кто?» прошептал свое имя.
За распахнутой дверью увидел знакомое лицо с широкой улыбкой.
— Эй!
Последовало краткое объятие. На стареньком красного дерева столике слева от входа лежал большой, из прочной бумаги, конверт.
— Вот он, ждет тебя.
— Спасибо. Я тебе очень признателен.
— О чем ты. Зайдешь? Есть время на чашку кофе?
— Само собой. И за это тоже спасибо.
Друг рассмеялся, и они вместе прошли в просторную кухню.
Туго набитый конверт приятно тяжелил руку.
Парень изрядно рисковал. Но когда, интересно, стоящее дело давалось кому-нибудь легко? Он уселся, наблюдая за тем, как друг разливает кофе.
— Добрался без проблем?
— Без.
— Отлично. Я говорил тебе, что здесь уже не то.
— Все в мире меняется.
— Да, но очень редко в лучшую сторону. Итак… ты опять в игре. Тогда нам есть о чем поболтать.
— Почему бы нет.
— Черный, так? — Рука с кофейником замерла в воздухе.
— Хорошая память.
— Не такая, как прежде. — Струйка кофе опять прервалась. — Но может, это и к лучшему.
— Это мешает мне работать, — сказала Хелена. — В реанимацию ввозят неудавшегося самоубийцу, и мне хочется закричать
— Вы прочитали отчет?
— Говорила по телефону с кем-то из офиса коронера. Надеялась, они найдут что-нибудь — ну, рак или какую редкую болезнь. Тогда было бы понятнее. Но ничего, доктор Делавэр. Он мог бы еще жить и жить.
Она заплакала и вытащила из сумочки платок — я не успел даже протянуть ей салфетку.
— Самое худшее в том, доктор, что последние несколько недель я думала о нем столько, сколько никогда не вспоминала всю прежнюю жизнь.
Она пришла прямо из госпиталя, в белом халате медсестры, безукоризненно сидевшем на ее ладной фигуре, даже значок с именем не сняла.
— Черт побери, я чувствую себя виноватой. Но почему? Мне ни разу не пришлось подвести его — я была ему просто не нужна. Мы никак не зависели друг от друга, каждый умел позаботиться о себе сам. Во всяком случае, я так считала.
— Двое независимых.
— Всегда. Даже в детстве. У нас были разные интересы. Мы даже не дрались — он не замечал меня, я — его. Наверное, это не совсем нормально?
Я подумал о прошедших через мой кабинет абсолютно чужих, но связанных узами родства людях.
— Единокровных братьев и сестер сводит случай. Между ними может быть все: от любви до ненависти.
— Мы с Ноланом любили друг друга, уж я-то его точно. Но это было скорее… не хочу сказать долгом родства, нет, это было, пожалуй, какой-то более общей связью. Чувством. Мне очень нравилось в нем многое.
Хелена скомкала платок. Войдя в кабинет, она с порога вручила мне бланки ее медицинской страховки. Затем начала говорить об оплате, о своей работе — выжидала, прежде чем перейти к теме брата.
— Многое, — повторил я.
— Энергичность. У него была такая… — она слегка улыбнулась, — хотела сказать «любовь к жизни». Энергичность и ум. Мальчишкой, лет в восемь или девять, он валял на уроках дурака, и в школе решили протестировать его. Оказалось, что брат — самый одаренный в классе, он вошел в высшие полпроцента, а дурака валял просто от скуки. Я и сама не самая глупая, но до его ступени и тянуться было нечего… может, к счастью.
— Одаренность тяготила его?
— Мне приходило это в голову. Нолану вечно недоставало терпения, и, мне кажется, это было как-то связано с его интеллектом.
— Терпения в отношениях с людьми?
