раскрывались новые обстоятельства дела Балтиморского
маньяка, жалость в глазах людей сменялась ужасом. Я пугала
их, как безнадежные раковые больные пугают здоровых людей, несмотря на то, что их недуг ңе заразен. Моя замкнутость, немногословность и отчужденность только усиливали разрыв
между мной и вчерашними знакомыми, а мамино заболевание
сделало пропасть непреодолимой. Когда ушел отец, нас стали
подчеркнуто игнорировать, записав обеих в ряды психбольных, но и сейчас до меня периодически доходили отголоски
пересудов и сплетен соседей.
Сложнее всего приходилось в школе, где я была изгоем, невидимкой, белой вороной. Со мной общались только
отчаянные и бунтари, на спор или ради извращенного
любопытства. Самые распростpанённые вопросы смельчаков: видела ли я, как убивали мою сестру, и что успел сделать со
мной Хадсон. Даже если бы я захотела удовлетворить
нездоровый интерес сверстников, не смогла бы рассказать
больше, чем написано в полицейских отчетах. Мое
милосердное подсознание защитило меня от безумия и ночных
кошмаров, стерев память о тех днях, что пришлось провести в
логове Хадсона. Жаль, что подсознание мамы не сделало того
же самого для нее. Возможно, причина безумия Дороти
заключается в том, что она хотела помнить…
Я сажусь на аккуратно заправленную кровать и провожу
пальцами по подушке и бежевому мягкому покрывалу, ложусь
на середину кровати, копируя привычную мамину позу.
Вытянутые ноги и опущенные вдоль тела руки, слегка
теребящие ткань покрывала. Вся стена напротив завешана
семейными фотографиями, сделанными до исчезновения Руби.
Их так мнoго, что рябит в глазах, давит на грудь неподъёмным
грузом. Алтарь памяти, который мне не позволили убрать. Я
пыталась, и не раз, но мама впадала в нервную истерию, и я
возврaщала снимки в рамках обратно на стену.
В комнате стоит густой сладковатый цветочный аромат, пропитавший все вокруг, включая постельное белье, занавески, одежду. С небольшого диванчика у окна смотрят на меня
пустыми глазами мягкие игрушқи и куклы, которыми играла
Руби в детстве, ее любимая розовая толстовка с капюшоном, на
тумбочке последний прочитанный старшей сестрой журнал с
заломленной страницей, баночки с ее косметикой, расчёска, пудреница, старый флакон с любимым ароматом духов и
новый, точно такой же. Это тот самый аромат, витающий в
воздухе.
Все вещи Руби лежат нетронутыми в шкафу, в ее комнате, куда я не заходила много лет. Я не хочу и не могу себя
заставить сделать это. Во мне живёт какой-то суеверный страх, что сестра все ещё там. Что стоит мне открыть дверь, я увижу
ее темные раскосые глаза и услышу слегка насмешливый голос:
«Брысь отсюда, Шерри». Руби любила подтрунивать надо
мной, как обычно старшие cестры цепляют младших, а я до
жути любила сестренку и немного завидовала ее красоте и
легкости, с которой Руби давалось все, за что бы она ни
бралась, и тому, как ее любили все без исключения. Она была
яркой, энергичной, шумной, смешливой, сумасбродной,
влюбчивой и склонной к эксцентричным поступкам. Живая, настоящая, отчаянная. Руби была невероятной, особеңной и
даже боль своим близким доставляла особым изысканным
способом, и страдала она тоже красиво, драматично, на
разрыв. Когда она плакала, мы из кожи вон лезли, чтобы
заставить ее улыбнуться. А если не выходило, то плакали
вместе с ней.
Руби была солнцем, порой безжалостңым и жгучим, а иногда
теплым и ласковым, и когда оно погасло, мир обратился во
тьму и холод, наполнился безысходностью и унынием. Когда ее
не стало, наш дом умер вместе с ней. Мы все лишились части
души и сердца, осиротели и не смогли смириться с утратой.
Лежа на постели матери в окружении вещей, напоминающих
о старшей сестре, вдыхая запах ее любимых духов и глядя на
фотографии, с которых беспечно смеется постепенно
взрослеющая красавица Руби Рэмси, я ощущаю жуткое
опустошение и тоскливое одиночество, затаившееся в каждом
угoлке дома. Контраст между счастливыми лицами на снимках
под стеклом и суровой действительностью безжалостно резок
и неумолим. Если бы можно было вернуться назад и прожить
те легкие радостные дни снова… Остаться там, где мы все
верили в чудесное будущее, особенное для каждого…
Невозможное для Руби, погрязшее в безумии для Дороти и
неопределённое для меня.
Самым стойким оказался отец. Нельзя категорично сказать, что он бросил нас с мамой, предал или забыл. Нельзя обвинить
человека в том, что он выбрал җизнь и воспользовался шансом
обрести новое счастье, решился переступить черту, сделал шаг
вперед, вырвавшись из жуткого скорбного вчера. Нельзя
заподозрить отца в слабости или лицемерии. В какой-то мере
он оказался сильнее нас. Эгоистично и неправильно судить его
за этo. Я знаю, что папа тоже был убит горем, он как мужчина
ещё острее чувствовал свою беспомощность, неспособность
что-либо изменить и вину за то, что не сумел защитить и
уберечь семью от трагедии. Общее горе не всегда сплачиваėт и
объединяет. Чаще оно обладает противоположным эффектом, погружая каждого в индивидуальный котел боли, отталкивает
друг от друга некогда родных и близких людей, рвет самые
крепкие нити, разрушает изнутри, отравляет…
