признаваться в собственной несостоятельности кому бы то
ни было. Даҗе младшей сестре, безоговорочно любящей
меня. - Ты помнишь, что моим коньком всегда были точные
науки. Я далек от творчества, от искусства. В отличие от …
Дилана.
– Ты спятил, Оли? - спиной ощущаю ее изумление, слышу
потрясенный вздох.
– Гвен, это его единственный шанс общаться с миром, – я
пытаюсь объяснить? Черт, кажется, я действительно это
делаю. Выгораживаю его, оправдываю себя за то, что
поддаюсь на манипуляции Дилана, хотя заявлял обратное. -
Он чудовище, Гвен, я знаю, – проговариваю быстро, прежде
чем сестра начет возражать. Она не знает его так хорошо, как я. И слава Богу.
Знать Дилана хорошо – смертельно-опасное удовольствие. – Но
очень одаренное чудовище. Я собираюсь выпустить пробный
тираж его рукописи в одном из издательских домов «Пульса».
– Дилан пишет книгу? - недоверчиво спрашивает Гвен. Она
ошеломлена. Сегодня день откровений. Для нас обоих. -
Не наброски шизофренических фантазий? - ее шаги
приближаются. Сестра встает рядом со мной и тоже
смотрит на город. - Полноценную книгу с сюжетной
линией?
– Да, я читал ее, Гвен, - киваю я, и мы одновременно
поворачиваемся и встречаемся взглядами. - И это
неудивительно, Гвен. Он прочитал почти все книги
из библиотеки деда.
– Почти все время находясь в кромешной темноте. Как он это
делает, Оли? - недоумевает сестра.
– Включает свет, - натянуто улыбаясь, поясняю я. Она
удивленно хлопает ресницами. - Но есть подозрение, что Дилан умеет видеть в темноте не хуҗе, чем его
кошка.
– О чем она? – без тени улыбки напряженно спрашивает
Гвен. – Книга, - дополняет, заметив замешательство на
моем лице.
– О Шерри, - убрав руки в карманы брюк, я перевожу взгляд
за стекло, бесцельно смотрю в окна небоскреба напротив.
– О кошке? Ты смеёшься? - снова раздражается Гвен. Я
отрицательно качаю головой.
– Нет. О Шерил Рэмси, единственной выжившей девочке ….
После общения с ним.
В кабинете воцаряется тягостное молчание. Боковым
зрением вижу, как Гвен опускает голову вниз, сжимая ладони в
кулачки, тут же пряча их за спиной.
– Есть ещё ты. И я. Мы живем с ним. В одном доме, - тихо
говорит она.
– Этo другое, Γвен. Мы нужны ему, чтобы жить. Дилан не
тронет нас, пока зависим. А зависим он будет всегда.
– Я хочу прочитать эту книгу, Оливер, – нерешительно
произносит Гвен. - Она окончена?
– Нет, я видел всего несколько глав, но он допишет, -
уверенно заявляю я, почувствовав сомнение в голосе
сестры. Однако она удивила меня отсутствием бурных
возражений и опасений, обусловленных вероятным
содержанием в книги биографических моментов, касающихся нас всех.
– И под каким именем ты планируешь ее выпустить? -
интересуется Гвен.
– Под своим.
– Он согласен?
– Да, - подтверждаю коротким кивком. - Это его решение.
Дилан отказался от псевдонима и хочет, чтобы на книге стояло
мое имя, - говорю я, чувствуя, как начинает неприятно тянуть
связки и царапать в горле. Гвен безмолвно смотрит на меня. Я
поворачиваю голову и встречаю ее задумчивый остекленевший
взгляд. – Но есть ещё кое-что… – нехотя добавляю я.
– Что? - настороженно спрашивает сестра, слегка сдвинув
брови к переносице.
– Дилан хочет, чтобы над редактурой его рукописи работала
сама Шерил Рэмси.
***
Шерил
Тишина в маминой комнате не вызывает отторжения, она
кажется привычной, естественной и знакомой до боли. После
ухода отца здесь всегда тихо.
Несмотря на серьезное заболевание, Дороти всегда
щепетильно следила за порядком в своей спальне и во всем
доме, ежедневно перебирала вещи в шкафах, складывая их
идеально-ровными стопочками, натирала полы до блеска, раз в
неделю мыла окна и меняла шторы, любила ковыряться в
небольшом саду на заднем дворе. Рутинные и бытовые
обязанности позволяли ей отвлечься от мучающих ночных
кошмаров и тяжелых мыслей. Я понимала это и не мешала…
Сколько вечеров мы провели с ней здесь наедине, в
односторонних попытках диалога с моей стороны?
Осторожные ненавязчивые вопросы, откровенные признания, беспечная болтовня о событиях, случившихся за день. Она не
слушала, занималась своими делами, а я не прекращала
говорить, потому что звук собственного голоса напоминал, что
я все ещё жива и относительно здорова.
Маме было все равно, как прошел мой день, как обстоят дела
в университете, с поисками работы, есть ли у меня подруги или
парень, чего мне хочется от жизни, о чем плачу. Она все чаще
уходила в свой вымышлеңный мир, где меня, к сожалению, не
было, и вспоминала обо мне, возвращаясь оттуда на считанные
часы. Самые ценные и счастливые часы, когда мама узнавала
меня, говорила со мной и не называла именем сестры.
Когда-то я мечтала быть похожей на Руби, а сейчас ненавижу
наше проявившееся в подростковые годы сходство. Ненавижу
ее узнаваемые черты в себе, потому что их вижу не только я, но
и мама, и отец, и старые знакомые, много лет сторонящиеся
меня, как прокаженной. Я не злюсь на них, их реакция
объяснима и понятна.
Как только я вернулась домой из больницы, все хотели
помочь, поддержать, сочувствовали, утешали, но по мере того, как всплывали имена опознанных жертв Уолтера Χадсона и
