Я знал, из какого суетного и минутного чувства был предметом внимания, которое и прежде еще стяжал от коварных петербургских дам; но все-таки не мог удержаться и поехал.
Войдя в номер Софи, мы вошли в какое-то жилище фие. Она успела уже накупить себе ковров, бронзы, фарфора.
M-me Круаль, занявшая при Эммануиле Захаровиче место Софи и приехавшая последнее время с ним в Петербург, была у ней. В прелестной шляпке и прелестном подобранном платье, она смотрела в окно...
Софи тоже была совсем готова.
Петцолов, в несколько мечтательной позе, стоял, опершись на камин.
- Мы давно вас ждем! - сказала Софи. - Вероятно, все это monsieur Писемский! Ему не хочется с нами ехать.
- Напротив! - отвечал я и чувствовал, что покраснел при этом до ушей.
- Я с monsieur Писемским сяду на задней скамейке, а madame Круаль с monsieur Петцоловым на передней, а ты на козла с кучером! сказала Софи Бакланову.
- Fort bien! - отвечал он.
Мы все вышли и уселись.
В воздухе совсем почти стемнело.
За заставой вьюга начала слепить нам глаза.
Тройка неслась что есть духу.
Я чувствовал, что плечо Софи в салопе прикасалось к моей руке, и, при малейшем наклонении саней, она прижималась ко мне.
По временам я видел ее лицо, блиставшее даже в темноте красотою.
Чорт знает, что такое происходило со мной!
За обедом я держал глаза потупленными вниз и слышал только, что Софи и madame Круаль щебетали между собой, как птички. Изредка к ним приставал и Петцолов.
Бакланов был что-то очень серьезен.
- Вы знаете, Иродиаду совсем выпустили из острога на поруки к какому-то ковенскому купцу, - сказал он.
Я посмотрел на него.
- Как она говорила: в полиции ничего не записано, только и сказано, что билет Софи она нашла.
Я улыбнулся.
- Значит, все подкуплено. Можно ли жить в подобном государстве?
- Тут не государство виновато, - заметил я.
- Нет-с, государство! - возразил с ударением Бакланов. - Я вот написал было об этом статью, - не пропустили... Теперь пишу другую, о крестьянском деле, и тоже что будет - неизвестно.
- Поздно уж! - сказал я.
- Что ж, нельзя же так сидеть, сложа руки, - возразил Бакланов: - не знаю, я читал ее у Проскриптского; хвалят.
- Вас там дурачат, если хвалят, - сказал я ему серьезно.
Бакланов несколько этим обиделся.
Вашим словам в этом случае нельзя вполне доверять: вы человек другого лагеря, - проговорил он.
- Как вам угодно! - отвечал я.
В это время встали из-за стола.
- Mesdames, voulez-vous danser? - сказал Бакланов, садясь за рояль и начав веселую кадриль.
Madame Круаль сейчас сама подхватила Петцолова за руку и стала сним; но ему, кажется, хотелось не того; он ястребом глядел на Софи.
- Monsieur Писемский! Со мной извольте, - скомандовала та.
Я, делать нечего, пошел.
Софи явно со мной кокетничала.
- Сядемте лучше! - сказала она в четвертой фигуре и ушла со мной чуть ли не в угол.
Я сел около нее.
- Вам все это, верно, надоело... скучно!.. - сказала она.
- С такою прелестной дамой: как вы, разве модет быть что-нибудь скучно? - отвечал я.
- А я разве прелестна? - спросила она невиннейшим голосом.
- Больше чем прелестны, вы красавица.
- О, какой вы льстец! - воскликнула Софи.
В это время Петцолов с нахмуренным лбом давно уже стоял перед нами и дожидался.
- Ах, как это несносно! - сказала Софи, нехотя вставая и переходя к нему.
Петцолов, кажется, ужасно на нее сердился; но, не смея ничего ей сказать, окрысился на свою даму.
- Отчего вы не протанцуете канкана? - сказал он ей грубо.
- Voulez-vous? - сказала та.
- Madame Круаль хочет танцовать канкан, - отнесся Петцолов к Бакланову.
- Volontiers, - сказал тот и еще веселей заиграл.
- И Софи должна танцовать, - прибавил он.
Француженка, подняв юбку платья, раза два мотнула ножкой.
- А вы? - обратился я к Софи.
- Вы хотите? - сказала она и прошлась, ловко пошевеливая всею талией и подняв платье довольно высоко.
Обнаруженные при этом ботинка и чулок были восхитительны.
Бакланов однако, все еще занятый своими общественными соображениями, прекратил наше удовольствие и объявил, что пора ехать домой.
Мы уселись в прежнем порядке и понеслись.
- Я говорила monsieur Писемкому, - начала, обращаясь к Бакланову, Софи: - что его, вероятно, ничто это не занимает.
- Есть-таки, есть холодок и безучастие, - подхватил Бакланов.
- А у вас жар, только не ваш, а ветром надутый, - объяснил я ему.
- Именно, именно! - подтвердила Софи и, прощаясь, крепко пожала мне руку.
"О, сирена, сирена!.." - подумал и я вместе с Евсевием Осиповичем.
6.
Ощипанная ветвь благородного дерева.
Наступило великое 19-е февраля 1861 года.
В Петербурге ожидали движения в народе.
Французский и бельгийский посланники с утра еще велели заложить себе экипажи и поехали по стогнам града Петра, видеть agitation du peuple, и только около Михайловского дворца увидели толпу помноголюднее.
- Enfin ce lion s'est reveille! - воскликнули они и, выйдя из экипажа, подошли.
В толпе молодой парень, строго разговаривая, торговал у солдата старые штаны, а другие смотрели на него.
Но зато "ce lion" пошевелился в других местах: в Бездне собралось тысяч шесть народа, и там расстреляли Антона Петрова.
