- Вы вот опять этакими большими вещами как мячиком играете! начал ему возражать сначала довольно тихо Ливанов. - Социализм? Что такое социализм? Христианство... сила, с которою распадающаяся Греция смогла стать против вашего государственного Рима... религия рабов... надежда и чаянье бедных и угнетенных. Что вы на социализме-то пофыркиваете? Оближите еще прежде пальчики, да потом и кушайте.
- Однако нельзя же, - возразил ему правовед: - при том, по крайней мере, состоянии, в котором находится теперь Европа, приводить его в практику: у нас все города, все жилища выстроены не так.
- Я не знаю, что можно и что не можно, а знаю только, чего жаждет душа моя. Хочу, чтобы равен был один человек человеку: хитростью и лукавством мы только вскочили один другому на шею и едем.
- Все это прекрасно, но мы бестолково к этому идем! Посмотрите, что кругом вас делается! - воскликнул Бакланов.
- Не знаю-с, толково ли, не толково ли, - отвечал ему почти с презрением Ливанов: - не знаю, что идем мы!.. идет и Европа!.. Шалит она, если по временам подкуривает настоящему распорядку!.. Все очень хорошо понимают, что человеческие общества стоят на вулкане. Вот откуда идут эти беспокойства и стремления к реформе; но враг идет, дудки! Не убаюкаете его ни вашими искусствами, открытыми для всех музеях и картинных галлереях, ни божеским, по вашему мнению, правосудием ваших жюри, ни превосходными парламентскими речами, ни канальскими словами в Тюльери, - враг идет! И в лице английского пролетариата, и во французском работнике, и в угнетенном итальянце, и в истерзанном негре, а там, пожалуй, сдуру-то, и мы, русские, попристанем, по пословице, что и наша рука не щербата, - а? Так ли, лапка? Говорит ли при этом твое юное сердце? - заключил Евсевий Осипович, обращаясь уже к Софи.
- Очень, - отвечала она, не поняв и половины его слов.
- Внемли Богу истины и правды, человек! - продолжал Евсевий Осипович, потрясая рукою: - изухищряйся умом твоим, как знаешь, и спускай твой общественный корабль в более свободное и правильное море: не зжимай ушей от стона гладных и хладных! Скорей срывай с себя багряницу и кидай их в толпу, иначе она сама придет и возьмет у тебя все...
Старика слушали во вниманием даже стоявшие тут лакеи.
Правовед начал несколько женироваться.
- Опасность, которую вы так поэтично описали, не так еще, кажется, близка! - возразил он несовсем, впрочем, самостоятельным голосом.
- А если б и не так близка?.. Благородно оставлять дело в таком положении?.. Благородно?.. - крикнул на него Евсевий Осипович.
Вежливый обер-секретарь потупился.
- Покуда хлебное дело не распространено по всему земному шару, дело нельзя поправить; для того, чтобы сделать одного образованного человека, непременно надобно пять-шесть чернорабочих сил!
- Да что вы мне все этими подробностями-то тычете глаза! восклицал Евсевий Осипович, вставая и смотря на часы. - Я вам говорю о голосе вечной и величайшей правды, раздающемся из-под всякого исторического, материалистического мусору; а вы мне зажимаете рот мелочами... дрянью... сегодняшним... Прощайте-ка однако, мне пора ехать к министру на раут, - прибавил он и начал со всеми целоваться и даже офицера облобызал троекратно.
- Ну, сирена, столь же заманчивая и столь же холодная, поцелу же и ты! - сказал он Софи.
Та его сейчас же поцеловала.
- Прощайте-с, - сказал он собственно мне, лукаво улыбнувшись.
- Каков старичишка, а? - сказал Бакланов, когда дядя уехал. Эка шельма! - вскричал он и затопал ногами.
Софи покачала ему укоризненно головой.
- Не могу я, кузина, этого переносить! - горячился Бакланов: - теперь вот о Боге, о вечной правде и всетворящей любви говорил; а туда поедет, оду хвалебную Державина будет какому-нибудь господину читать. Что он у вас в сенате, например, делает? - обратился он к обер-секретарю.
- Я не знаю, собственно, - отвечал тот с приличною ему скромностью: - это в другом департаменте; но говорят, что слывет очень умным человеком и ничего не делает, больше рассказывает старичкам разные скабрезные анекдоты.
- А, каков каналья! - продолжал восклицать Бакланов.
Но мне старик, напротив, понравился: предаровитейшей натуры был человек!
4.
Иродиада.
Через несколько дней Бакланов опять приехал ко мне.
- Какой случай, - начал он: - у кузины моей (при этом он немного покраснел) украдены были деньги в билете. На днях ее воровка явилась в банк; ее захватили, разумеется, и теперь она пишет из тюрьмы и просит приехать к ней меня или Софи.
- Зачем же?
- Не знаю. Поедемте, пожалуйста; вдвоем нас скорее, может быть, пропустят.
- Извольте! - отвечал я.
Мы поехали; нас сейчас же впустили и провели в большую приемную залу. Через несколько минут к нам вышла Иродиада, худая, бледная, но все еще с довольно красивым, или, по крайней мере, умным лицом.
Бакланов со мною и с нею отошел несколько в сторону.
Иродиада на меня подозрительно посматривала.
- Что тебе, любезная, нужно от меня? - начал Бакланов.
- Я, Александр Николаевич, так как в несчастье моем взята была теперича за кражу денег у Софьи Петровны...
- Ну, так что ж такое? Ведь ты украла их?
