- Ну-с! - повторил за ней Бакланов: - во-первых, начну высоким слогом: жизнь для меня "сад, заглохший под дикими, бесплодными травами".
- Слыхала это не сегодня, - отвечала кокетливо Казимира.
- Вследствие этих обстоятельств, - продолжал Бакланов: - я решил жениться.
- А! - произнесла Казимира. - На ком же? - прибавила она, высоко-высоко выпрямляя грудь.
- Разумеется, на mademoiselle Eupraxie! - отвечал Бакланов.
Если бы пудовой камень упал в эти минуты на голову Казимиры, так она меньше была бы ошеломлена.
- Ну что ж? Желаю вам!.. - сказала она, по наружности спокойно; но в самом деле все это, стоявшее перед ней: мебель, окна и картины, слилось для ее глаз, мгновенно наполнившихся слезами, в какую-то пеструю решетку.
Бакланов сделал вид, как будто бы ничего этого не замечал.
- К вам собственно просьба моя в том, чтобы вы разузнали, как они примут мое желание.
- Я-а? - спросила, протянув, Казимира.
- Да! - отвечал Бакланов, опять как бы не поняв этого вопроса. - От этого решительно теперь зависит все мое будущее счастье, продолжал он: - Евпраксия именно такая девушка, какую я желал иметь женою своею: она умна, скромна, ну и, нечего греха таить, богата и со связями; а все это очень мне теперь не лишнее в жизни!..
Казимира слушала его, как бы совсем оглупевшая.
- И я надеюсь, что вы, мой старый, добрый друг, не откажется посодействовать мне в том, - заключил Бакланов и взял было ее за руку.
- Нет, не могу, не могу, не могу! - проговорила она скороговоркой и закрыла лицо руками.
- Бог, значит, с вами! - сказал Бакланов с грустною улыбкой.
- Но, друг мой! - воскликнул вдруг Казимира, протягивая к нему руки: - я сама вас люблю, - прибавила она и стала перед Баклановым на колени.
Тот хотел было ее поднять.
- Казимира! - говорил он.
- Нет, погоди, постой! - говорила она: - дай мне хоть раз в жизни выплакаться перед тобой, высказать, что чувствует душа моя!
И безумная женщина целовала при этом руки своего идола.
Бакланов не знал, что и делать.
- Казимира! - повторял он.
- Погоди, постой! - говорила она: - требуй какой хочешь от меня жертвы: отдаться тебе, развестись с мужем, но только не этого, нет!
- Казимира!.. успокойтесь, - говорил ей Бакланов, тоже беря ее руки и прижимая их к груди.
- А я не могу... не могу сама своими руками отдать тебя! говорила она и, склонив голову на колени Александра, рыдала.
Слезы, как известно, сильно облегчают женщин.
Наплакавшись, Казимира встала и села.
- Послушай, - начала она: - когда ты женишься, уговор один: не прогоняй меня, дай мне жить около вас.
- О, Бога ради, Казимира! - воскликнул Бакланов - как вам не грех было это думать! Вы навсегда останетесь другом нашего семейства, и жизнь ваша навсегда будет обеспечена.
- Да я хочу только тебя видеть, больше ничего!.. Ну, а теперь поцелуй меня в последний раз... знаешь, пламенней, как ее будешь целовать.
И она сама обняла Бакланова и замерла на его губах долгим поцелуем.
- Сегодня ты еще принадлежишь мне, - говорила она и гладила Бакланову волосы, лицо, и целовала его.
Он сидел как школьник в ее объятиях. Потом она, как бы совсем обеспамятев, вскочила и убежала.
К этим внезапным ее уходам Бакланов давно уже привык. Просидев немного и думая, что дело его совершенно испорчено, он уехал домой... Он не знал еще, до какой степени любящее сердце Казимиры было исполнено самоотвержения.
Она спала в одной комнате с Евпраксией и ту же ночь до самого утра говорила с ней о Бакланове.
А Евпраксия, приникнув своею хорошенькою головкой к батистовому белью подушки, лежала молча, но не спала!
23.
Не много слов, но много дела.
В семействе Сабакеевых все происходило как-то необыкновенно просто.
Казимира сделала Евпраксии решительное предложение от Бакланова. Евпраксия поутру сказала о том матери. Несмотря на это, в доме не было ни шушуканья ни таинственных лиц. Старуха так же, как и каждодневно, сходила к обедне; дочь так же, как и прежде, взяла уроки на фортепиано.
Казимира начала уже замирать от радости, что авось они не примут предложения Бакланова; но вечером однако она нечаянно подслушала разговор между матерью и дочерью.
- Он очень, кажется, честный человек! - говорила Евпраксия.
- Да, - подтвердила мать; потом, помолчав, прибавила: - Все вл власти Божией!
Разговор на некоторе время пресекся.
- И он наконец здесь лучше всех, кого я знаю, - прибавила дочь.
- Да, - подтвердила и мать опять.
Разговор снова прервался.
- Тебе отдам этот дом, а сама перетащусь опять в Москву, заговорила снова старуха.
- Зачем же!.. Это будет очень скучно мне, - возразила дочь, но совершенно как бы слегка.
- Нет! нет! - перебила ее старуха. - Матери в браке только помеха: ничего от нас добра не бывает.
- Не знаю, я этого еще не испытала, - сказала дочь с улыбкой.
- Потому-то и говоришь, что не знаешь, - подтвердила мать.
И снова молчание.
- Вы мне здешнее имение отдадите? - спросила дочь, совершенно не женируясь.
- Да, тебе здешнее, а московское Валерьяну, - отвечала Старуха, тоже, по-видимому, не удивленная нисколько этим вопросом.
Валерьян был младший ее сын и учился в Москве.
На этом разговор совершенно прекратился.
