Немцы в последнее время участили налеты на город. Если за все лето только двенадцать фашистских самолетов прорывалось к городу, то теперь каждую ночь преподносили сюрпризы. Причем враг начал прибегать к той же тактике, что и в первую блокадную зиму: крадутся одиночные цели в темноте, прячась в облаках. И, к сожалению, Григорию не всегда удавалось выводить точно на них наши «ястребки». Вернее, выводить-то он их выводил, а вот высоты, на которых шли бомбардировщики, угадывал не всегда. Только когда подключили к этому делу еще и прожектористов, появились удачи…
С приемного центра батальона сообщили: по донесениям «Семерки», в районе Дно обнаружен «Хейнкель-111». Идет курсом на Ленинград. Горевой сразу же засек бомбардировщик. «Так, начнем охоту, — внутренне напрягся он, — в каком же квадрате лучше всего ждать ганса?»
События развивались быстро. Григорий доложил штурману на КП о точке наиболее вероятной встречи с бомбардировщиком патрулировавшего в воздухе майора Молтенинова. Понеслись в эфир команды нашему летчику. Вскоре Горевой прикинул и наиболее вероятную высоту полета цели, основываясь на опыте предыдущих налетов, — четыре тысячи метров. Молтенинов не разминулся со стервятником. В момент сближения «хейнкель» был освещен прожекторами — цель ваша, истребитель! После нескольких атак Молтенинов его сбил.
Штурман авиаполка позвонил Горевому:
— Порядок, сержант, командование решило представить тебя к ордену! Вник? А дежурного оператора-планшетиста к медали…
Горевой от обуявшей его радости схватил в охапку Некрасову:
— Живем, Людок, ура-а!
Взаимодействуя с летчиками-ночниками 26-го гвардейского истребительного авиационного полка, расчет установки «Редут» (начальник — старший лейтенант Тумашев) обеспечил десять успешных ночных наведений. Сбито пять Ю-88, два Хе-111, два Хш-126 и один Ме-110… Кроме того, станция «Редут» оказала колоссальную помощь летчикам полка в выполнении боевых заданий в сложных метеоусловиях: при облачности 10 баллов, высоте облачности 100—150 метров, при наличии снегопада, видимости 1—2 километра…
В январе ленинградский рассвет — долгая утренняя ночь. Представим его в тот день, 12 января 1943 года. Деревья, покрытые инеем, облака, позиции и «Редуты», антенны которых, мерно кружась, опушили парящие снежные мотыльки.
Ближе к 9.00, к огорчению наших летчиков, снег повалил, будто сыпанули сверху лепестки белых цветов, собранных со всего света. А над землей нависли густые серые облака.
Но летчики взлетели. На мерцающих экранах «Редутов», к удивлению старших операторов (погода нелетная!), выплеснули отраженные от самолетов сигналы. Пошел по проводам от «дозоров» на главный пост и командные пункты районов ПВО кодированный сигнал — две семерки: цели в воздухе свои, огонь по ним не вести.
«Началось!» — передавали «редутчики» друг другу с быстротой самого срочного донесения долгожданное слово. Свободные от дежурства выскакивали из землянок, прислушивались, надеясь услышать эхо канонады.
9.30. Артиллерия и авиация Волховского и Ленинградского фронтов и Краснознаменного Балтийского флота обрушили удар страшной силы по позициям врага в шлиссельбургско-синявинском выступе. Фашисты называли этот выступ фронта в полосе между железной дорогой Волхов — Ленинград и южным побережье ем Ладожского озера «Фляшенхальс» — бутылочное горло. Они считали его самым уязвимым участком блокадного кольца и укрепляли непрерывно.
На небольшом лесисто-болотистом клочке земли сосредоточено пять фашистских дивизий, сотни орудий, танков. Плотность войск у них была вдвое больше, чем предусматривалось немецкими уставами.
Наши не раз пытались вскрыть «Фляшенхальс». Однако до этого все атаки в районе Невской Дубровки заканчивались неудачей. Как-то сложится сегодня?..
Чуть больше десяти километров отделяло войска Ленинградского фронта от Волховского. Преодолеть это расстояние очень нелегко, но жизненно необходимо. «Искра» — так назвала Ставка Верховного Главнокомандования эту операцию — во что бы то ни стало должна была прорвать блокаду.
На «дозорах» «редутчики» услышали хор артиллерийской и авиационной подготовки. Отзвуки канонады, которая длилась два часа двадцать минут, вызвали у них ликование… И начался напряженный, изнурительный труд. Ратный труд во имя Победы.