Взгляд за линию фронта полностью

Потом они узнали, что, воспользовавшись их данными, наша аварийно-техническая команда ночью, на льду Ладоги, почти у самого берега, тогда еще занятого фашистами, отыскала «фокке-вульф», который пошел на вынужденную посадку, и оттащила его в свое расположение. Фашистскую новинку отремонтировали, облетали, изучили. Летчики пообещали: «Будем бить!»

…Веденеев прогревал мотор своей «летучки», собираясь уезжать с «точки». Все упаковано, с Горевым попрощался — можно и трогать. Но старшина медлил, ждал Некрасову. Ведь пока он крутился, налаживая высотную приставку, даже словом не смог с ней перекинуться наедине. А теперь она после дежурства скрылась в своей землянке, хотя и пообещала попрощаться. Почему же ее нет?

Из аппаратной «Редута» высунулся Горевой. Удивился.

— Ты еще не уехал? — спросил, увидев, что Николай притаптывает возле машины снег.

— Да вот… — развел тот руками.

— Понятно. Сбегать, позвать ее?

— Не надо. Ты налегке, вон Красная Звезда твоя даже заиндевела от мороза. Я сам.

Веденеев открыл кабину, выключил зажигание и, захлопнув дверцу, широко зашагал по тропинке к торчащим из снежных барханов курящимся гильзам, дымок которых в наступающих сумерках напоминал телеграфные столбы. Горевой проводил его взглядом, вздохнул и скрылся в фургоне. Он готовился к ночному наблюдению. Но очень скоро услышал, как опять затарахтел движок. Высунулся, снова удивившись:

— Быстро же вы переговорили!

Николай и глазом не повел в его сторону, он был мрачен. С силой захлопнул дверцу фургончика техпомощи и решительно вскочил на подножку, чтобы забраться в кабину.

— Что случилось, Коля?!

Веденеев обернулся и с обидой высказал Горевому:

— Эх ты… Я же тебя как человека просил присматривать, открылся тебе, а ты?!

— Да поясни, в чем дело?!

— Еще прикидываешься, что не понимаешь. Совести у тебя нет, малыш! — Веденеев уселся за руль и глухо хлопнул дверцей.

— Подожди! — слетел по лесенке Горевой и подбежал к машине. — Я вправду ничего не знаю. Объясни толком!

— Тебя, тебя она любит! — открыл кабину Веденеев. — Не знал?

— М-меня?! Что ты такое говоришь?

— Она сама мне сказала! — Веденеев так саданул дверью, что стекло чуть не вылетело, и нажал на газ. Машина, взвыв, рванула с места и запрыгала на колее.

Горевой стоял истуканом, дрожа всем телом. По тропинке к нему шла Некрасова.

— Т-ты… что наговорила! К-кто тебя просил? — еле выговорил он синеющими от холода губами.

— Простынешь, полезай быстрее в аппаратную! — не терпящим возражения тоном сказала Некрасова и добавила с нежностью: — Милый ты мой малыш…

После прорыва блокады многие части, соединения и отдельные воины были представлены к наградам.

У Бондаренко шло совещание, когда в кабинет заглянул старший лейтенант Юрьев и, извинившись, сказал с порога:

— Товарищ подполковник, радиограмма!

— Срочная? — спросил Бондаренко.

— Да как сказать…

— Тогда после.

Но пээнша через минуту снова просунул голову. Чувствовалось, что он не в своей тарелке.

— Товарищ подполковник, прочтите радиограмму, в ней тако-е! — попросил он.

— Ладно, давайте.

Комбат пробежал глазами текст, отпечатанный на специальном бланке. Потом вскочил, ошеломленно глядя на своих заместителей, прохрипел, глубоко дыша.

— Товарищи! Друзья!.. — Он схватился рукой за сердце, тяжело опустился на стул. Другой рукой протянул радиограмму Ермолину: — Прочти.

Ермолин начал читать глухо. Но по мере того как вникал в содержание сообщения, голос креп, набирал силу. Замполит встал. Поднялись и остальные офицеры, кроме Бондаренко. Комбат склонился над столом, по-прежнему держа руку на груди. На глаза его навернулись слезы счастья.

В радиограмме говорилось:

Радость охватила «редутчиков»…

— Леха, привет! Меня встречаешь? Во-от здорово! — Ульчев соскочил с подножки грузовика и схватил в охапку Юрьева, стоявшего у КПП.