Через открытое окно было слышно, как командир роты доложил по телефону:
- Товарищ двадцатый, "Шурочка" вышла в три ноль-ноль, как было приказано.
Шли часа два. Сначала лесом, потом полем, за которым уже были видны вспышки ракет. Скоро стали долетать яркие трассирующие пули.
- Куда же они, гады, стреляют! - возмущался Вовка-Штымп. - Так до начала наступления живого человека убить можно.
Ромашкин вспомнил: вот так же на подходе к первой траншее под Москвой его ударила красная трассирующая пуля, впилась огненной осой. И сейчас при одном воспоминании заныло в груди, и на спине под лопаткой, где вылетела пуля.
Ветер стал обдавать тошнотворным сладковатым запахом.
- Это чем воняет? - спросил Вовка.
- Трупы, - ответил Ромашкин.
- Разве их не убирают?
- В нейтральной зоне не всегда можно убрать. Когда вышли в первую траншею, командир взвода лейтенант Сиваков пояснил:
- Один день будете в этой траншее, чтобы оглядеться, изучить местность. В наступление пойдем завтра. Нам приказано овладеть высотой, которая перед нами, уничтожить там фашистов и в дальнейшем взять деревню Коробкино - ее не видно, она в глубине обороны немцев, за этой высоткой. Можно отдыхать, спать в блиндаже и в траншее. Дежурить будете парами по два часа. - Взводный объявил, кто с кем и в какое время будет дежурить. Задача наблюдателей: своевременно обнаружить и подать сигнал тревоги в случае контратаки противника.
Лейтенант Сиваков, видно, опытный фронтовик, у него суровое, загорелое лицо, орден Красной Звезды и медаль "За отвагу" на груди. Молчаливый разговаривал только командами. Ромашкин знал - в штрафные роты подбирали волевых, опытных офицеров, они пользовались правами и получали оклады на одну ступень выше штатной должности: взводный - как командир роты, ротный как комбат. Ромашкину хотелось поговорить с лейтенантом, рассказать, что он такой же фронтовик, но мрачный вид Сивакова не располагал к доверительной беседе, да и ни к чему она - все здесь временное: взвод, рота, бойцы, командиры, даже сама жизнь. Ромашкину доводилось видеть, в какое пекло бросали штрафников: через несколько часов от роты оставалось немного. Собственно, шли штрафники в атаку наравне со всеми, только на самом тяжелом участке, обычно они атаковали решительно, до последней возможности, ведь каждому надо искупить вину кровью, пока не ранит, надо идти вперед.
Когда рассвело, стало видно поле, на котором лежали убитые фашисты, высота, окаймленная траншеей, кустарник в лощине.
- Сколько часов валяется, - с сожалением сказал Штымп.
- Каких часов? - не понял Ромашкин.
- Разных - ручных, карманных.
- Где?
- А вон - у каждого фрица, наверное, есть часы. Надо бы ночью туда слазить.
По распределению взводного Ромашкин попал дежурить в паре с Нагорным человеком с какой-то неопределенной внешностью: худощавый, опрятный, лет сорока, но серые глаза такие усталые, будто прожил сто лет. Червонный о нем шепнул Ромашкину:
- Твой напарник опасный, приглядывай за ним. Как бы не рванул к фашистам. Читал в газетах, как фашисты таких, как он, бургомистрами назначают? Вот и этот, свободы мне не видать, туда нацелился!
- Не уйдет, кругом люди.
- А ночью? Выползет по-тихому из траншеи - и привет!
- Ночью может, - согласился Ромашкин и подумал: "Везет мне! Мало того, что за врагами надо смотреть, еще за своими поглядывай".
Через некоторое время Червонный опять подошел к Василию, на этот раз в сопровождении всей компании.
- Послушай, Школьник, есть у нас одна задумка. В атаке побьют всех нас - и привет тете Моте. А если мы фрица притащим? Пойдем ночью - ты, я, Никола, Вовка, еще двое - и притащим. Могут нас за это из штрафной освободить? Капитан сказал - за мужество можно без своей крови. Поведешь?
У Ромашкина при одной мысли о поиске, да еще с такими ребятами, взволнованно забилось сердце. Он смотрел в нейтральную зону: удобная балочка, поросшая кустарником, вела к проволочному заграждению фашистов. По ней легко подойти незамеченными, а там один миг - и эти орлы скрутят двух, а то и трех фрицев. Но Василий тут же вспомнил, как влетело ему и Казакову за самовольный налет. Там ругали любя. А тут никто не знает прошлых заслуг, к тому же могут подвести случайности, штрафники в разведке неопытные, нашумят, не дай бог кто-нибудь, раненный, в плен попадет, не выдержит пыток, скажет о предстоящем наступлении. За такое дело не помилуют.
- Ну что задумался? - спросил Червонный.
- Опасная это затея.
- Ты же говоришь, ходил много раз.
- Я-то ходил. Но без разрешения за такое по головке не погладят.
- Когда фрица приволокем - будет полный порядок.
- А если не приволокем?
- Да ты что, корешок, нам не веришь? Смотри, какая братва!
Ромашкин оценивающе поглядел на них: Никола-Мясник - приземистый, как краб, у такого фриц не вырвется, - Вовка-Штымп - отчаянный, глаза полны лихой удали - и те двое, которые как тени ходят за Червонным, - просто идеальные разведчики. Но все же командирская дисциплинированность взяла верх.
- Не могу, братцы, не фашистов - своих боюсь. Не положено так в поиск ходить. Да мы с вами в наступлении себя покажем!
