На исходе четвертого дня, когда люди изнемогли окончательно, полк оказался на старых позициях - тех, откуда начинал наступать. Но дальше, как ни лезли гитлеровцы, им хода не было. Ночью они оставили и нейтральную зону - убрались в свои полуразрушенные блиндажи.
Караваев устало сказал:
- Дело сделали. Теперь закрепиться - и ни шагу назад.
Он оперся лбом о стереотрубу и тут же заснул. Колокольцев стал давать батальонам распоряжения по организации охранения и разведки. А у другого телефона хрипел сорванным голосом Гарбуз. Для всех работа кончилась, а комиссару предстояло еще написать донесения об отличившихся и погибших, проверить, все ли накормлены, обеспечен ли отдых бойцам.
Разведчики тем временем вернулись в свой обжитой блиндаж. Натопленный и прибранный старшиной, он показался им родным домом. Тепло, светло, на столе хлеб и горячая каша с мясной подливкой, в ведерке прозрачная как слеза вода. Но не было сил в полной мере насладиться всей этой благодатью раздеться, умыться, поесть неторопливо. Хотелось упасть прямо в проходе, закрыть глаза и спать, спать, спать.
Прилечь, однако, не пришлось. Прибежал посыльный из штаба: Ромашкина вызывал майор Колокольцев. Сам землисто-серый от усталости, начальник штаба сострадательно поглядел в глаза Ромашкину и мягко сказал:
- Знаете, голубчик, в каком состоянии полк? Все валятся с ног. Поэтому разделите свой взвод на три группы и выходите в нейтральную зону: на фланги и в центр. Ползите под самую проволоку немцев. Чтобы они сюрприз нам не преподнесли. Поняли? Спать будете завтра. Идите, голубчик, действуйте, да побыстрее. - Майор загадочно улыбнулся, поманил Ромашкина пальцем, доверительно шепнул: - Под Сталинградом наши перешли в наступление, по радио передали.
С Ромашкина будто тяжкий груз свалили. Тело оставалось по-прежнему усталым, но какой-то освежающий ветерок прошелся по душе. "Ну, теперь и у нас здесь фрицы попритихнут!"
Возвращаясь к себе, Василий думал: "Начну разговор с ребятами прямо с этой новости. Радость всем прибавит сил".
Когда подошел к блиндажу, услыхал скрипучий голос Голощапова, он с кем-то спорил:
- Никакой ты не особый человек, а самая что ни на есть обыкновенная затычка. Всем отдых в обороне - а разведчик за "языком" ходи, пехота залегла - ты в атаку ее подымай, где-то фрицы вклинились - опять разведчику спасать положение.
- Вот в том и особость наша, - возразил Саша Пролеткин. - Никто не может, а ты моги.
- Кабы мы с тобой железные были, кабы пули бы от нас отскакивали, тогда ладно. А то ведь жизнь и у нас, как у всех, одна, - не сдавался Голощапов.
Ромашкин толкнул дверь.
Все, словно по команде, подняли на него осоловелые глаза. Угрюмо ждали: неужели опять какое-то задание? Каждому казалось: подняться нет сил.
- Братцы, наши перешли в наступление под Сталинградом! - звенящим от радости голосом объявил Ромашкин.
И сразу как бы стерлась с лиц усталость. Разведчики задвигались, заулыбались, загалдели весело:
- Значит, мы не зря выкладывались!
- Молодцы сталинградцы!
- А ведь им потяжелей нашего досталось!
Ромашкин выждал с минуту и продолжал:
- Собирайтесь, хлопцы, для нас еще одно дело есть, как говорится, не пыльное и денежное.
- Опять особое? - хитровато сощурив глаз, спросил Голощапов.
- Точно. Все в полку будут спать, а мы их должны караулить. Если ж и мы заснем, фрицы полк перебьют, а нас за то свои к стенке поставят. Это вам, Голощапов, подходит?
- Мне в самый раз. После такой новости сдюжу. Ножом себя подкалывать буду, а не засну, - захорохорился Голощапов...
На правый фланг Ромашкин послал несколько разведчиков во главе с Коноплевым, на левый - другую группу под командованием Ивана Рогатина. Сам возглавил центральную.
Пока ползли к немецким заграждениям, самочувствие было вполне сносным. А забрались в воронки, и сразу стал одолевать сон. Толкали и тормошили друг друга, натирали снегом лица, курили по очереди, прильнув к самому дну воронки, - ничто не помогало. Ромашкин искусал губы до крови, а сонливость все клонила голову к земле, склеивала глаза. Когда-то и где-то он вычитал, что в старину "заплечных дел мастера", пытая человека, не давали ему спать. И уже на вторые сутки у подвергавшегося пытке ослабевала воля, а на третьи он становился безумным. "Мы же не спим пятые сутки. И как-то держимся, соображаем, воюем!" - удивился Василий.
Это была самая длинная ночь в его жизни. И, наверное, такою же показалась она всем разведчикам. Утром Ромашкин поразился, как изменились ребята: иней не таял на их лицах! Промерзшие, посиневшие, они едва шевелились.
"Никогда бы не поверил раньше, что не спать труднее, чем добыть "языка", и даже хуже, чем умереть сразу", - размышлял Ромашкин, шагая одеревеневшими ногами к жилью. А у блиндажа его опять поджидал посыльный из штаба. Василий чуть не вскрикнул от отчаяния, однако на этот раз его никто и никуда не вызывал. Посыльный лишь вручил газету.
- Комиссар товарищ Гарбуз велел вам отнести...
