На душе у Ромашкина было тоскливо. "Как же пехота пойдет в атаку после такого чихания вместо настоящей артподготовки?" Но едва взлетела зеленая ракета, люди выскочили из траншей и реденькими цепочками двинулись через поле. Они не бежали, а шли почему-то шагом, стреляя на ходу.
Застучали, будто швейные машинки, немецкие пулеметы. С треском разорвалось несколько мин. Это как бы подстегнуло нашу пехоту, бойцы побежали вперед. И Ромашкин услышал, как кричит Караваев артиллеристам по телефону:
- Огневые точки давите! Не видите, что ли?!
Взрывы в расположении врага начали перемещаться, букетиками собирались у площадок, с которых били пулеметы.
И вот уже первый батальон приблизился к фашистам, с ходу ворвался в их траншею. "Ай да Журавлев! Ворчал, скрипел, а теперь вон как действует!" оживился Ромашкин, наблюдая, как наши солдаты разбегаются по траншее и забрасывают блиндажи гранатами.
А подполковник Караваев все еще наседал на артиллеристов. Потом его заглушил голос Гарбуза. Комиссар упрекал по телефону командира второго батальона:
- Спиридонов, почему вы топчетесь? Журавлев уже первую траншею очистил, а вы все топчетесь. Да? Я вижу. Все прекрасно вижу. И вас и его...
Вопреки мрачным предположениям на этот раз наступление имело успех: к середине дня полк овладел и второй траншеей. Караваев перешел на новый НП, а с ним вместе двинулся и резерв. Подполковник теперь сам разговаривал с ушедшим вперед вторым батальоном, подбадривал Спиридонова:
- Вы же убедились, что перед нами слабый противник. Не снижайте темпа наступления. Фланг открыт? Прикроем. Сейчас позвоню Журавлеву, он подравняется и прикроет.
Но батальон Журавлева залег под плотным огнем пулеметов и хлесткими выстрелами немецких штурмовых орудий.
- Вернулись, сволочи! - выругался Караваев.
- Заставили вернуться, - уточнил Гарбуз. - Самоходок здесь дня три уже не было.
- Сейчас они дадут прикурить Журавлеву, - продолжал Караваев с жалостью. - Почему он лежит? Раздолбают же его на ровном месте. - И в телефон: - Журавлев! Броском вперед! Займи вторую траншею... Как не можешь? Моги! Самому в траншее легче будет и соседу фланг прикроешь. Сейчас поддержу огоньком.
Но и артогонь не помог Журавлеву. Красноармейцы расползлись по воронкам, батальона будто и не было. А Спиридонов уже не говорил, а стонал в телефон:
- Прикройте же меня справа! Обходят! Сейчас выбьют из траншеи, а то и вовсе отрежут!
- Сейчас, сейчас, - обещал Караваев и позвал: - Ромашкин!
- Я здесь.
- Бегом со взводом в первый батальон. Поднять там людей и занять траншею!
- Есть!
Через минуту разведчики уже мчались напрямую к воронкам, в которых залег первый батальон. На бегу Василий думал: "Уж лучше бы с самого начала идти в атаку, чем включаться в нее в такой момент!"
Вражеские минометчики, заметив выдвижение резерва, ударили по нему. Но разведчикам это не в диковинку. Уклоняясь от взрывов мин то вправо, то влево, они с прежней стремительностью неслись вслед за Ромашкиным.
Вот наконец и черные воронки, в которых попрятались стрелки. Не зная, где тут комбат или хотя бы кто из ротных. Ромашкин сам стал командовать:
- А ну, славяне, вперед! В атаку, за мной! Ни один человек не внял его призыву.
- Что же вы, братцы? За мной! - еще раз крикнул Ромашкин и приказал разведчикам: - А ну, ребята, выгоняй их из ям!
- Давай вылазь! - забасил Иван Рогатин.
- Чего землю скребешь, меня же не убивают, а я над тобой стою, уговаривал кого-то Пролеткин.
А Голощапов действовал по-своему: размахивая немецкой гранатой на длинной деревянной ручке, он спрашивал строго:
- Ну, что, дядя, сам встанешь? Или подсобить?..
Командиры рот и взводов тоже стали принимать свои меры. Тут и там на поле замаячили сначала одинокие фигурки, призывно машущие руками, а вслед за тем образовалась и цепь. Она опять покатилась вперед, и как ни стрекотали пулеметы, как ни взбивали снег пули, все же цепь достигла траншеи и потекла туда.
В траншее сразу же сцепились врукопашную. Ромашкин стрелял из своего автомата экономными короткими очередями и все время с опаской думал: "Только бы патроны не кончились до срока". А немцы все выскакивали и выскакивали из-за поворотов траншеи, из блиндажей. И каждый раз Василий опережал их своими выстрелами, продолжая беспокоиться, что вот щелкнет затвор впустую и очередной гитлеровец всадит пулю в него. Сменить магазин было невозможно: вокруг метались, стреляли, били прикладами свои и чужие. Казалось, фашистов куда больше, чем наших. "И Караваев сказал: подошли немецкие резервы". Но люди в серых шинелях, такие медлительные и неуклюжие в своих окопах, сейчас вели себя как одержимые, бесстрашно бросались в одиночку на двоих-троих зеленых, матерясь, рыча, хватали их за глотки.
И все же в этой кутерьме - стрельбе, криках, топоте солдатских сапог и взрывах гранат - Ромашкин услыхал слабенький роковой щелчок затвора, которого ждал. "Ну, вот и все, - мелькнуло в усталом мозгу. - Вот она и смерть моя..."
