– Ну, как ты на новом месте? Как народ? – непринужденно, будто ничего не знает и ведет обычный разговор, спросил генерал.
– Народ хороший, – ответил подполковник, сдерживаясь, чтоб не посмотреть на Караваева – оценит ли тот его благородство.
– Значит, все нормально?
– В основном.
– За исключением пустяка, как в песенке про маркизу? Ну-ка, давай пройдемся. Устал я целый день в машине скрюченным сидеть.
Они спустились в лощину, где можно было ходить в рост. И вот здесь Бойков перешел на серьезный тон. Генерал спрашивал со своих политработников гораздо строже, чем со строевых офицеров. Объяснял это не особым расположением к строевикам, не тем, что у них работа сложнее и ответственности больше, – политработник в глазах члена Военного совета был, да и на самом деле являлся, человеком, для которого моральная непогрешимость – самое необходимое качество его профессии.
– Почему вас не принял коллектив? Почему вы не сошлись с людьми? – строго спрашивал Бойков.
– Здесь был не коллектив, а семейственность. Старшие покрывали младших. Сор не выносили из избы. А я на это не пошел.
– Факты, – коротко спросил Бойков.
– Старший лейтенант Ромашкин избил капитана Морейко, дежурного по штабу. Это хотели замазать, а я не позволил. Поставил вопрос принципиально. Тем более у Ромашкина были антисоветские высказывания.
Генерал все это уже слышал от других; обвинение в политической неблагонадежности, по мнению Бойкова, было наиболее серьезным пунктом в деле Ромашкина. Поэтому до прихода Линтварева генерал побеседовал с уполномоченным особого отдела Штыревым, который сказал, что никогда у разведчика таких высказываний не наблюдалось, хороший, смелый парень, а обвинение это Линтварев привез с собой, якобы где-то в госпитале слышал крамольные слова от Ромашкина.
Свою информацию Штырев завершил таким мнением:
– Я разбирался – ничего серьезного нет. Случайно оброненная фраза, да и то без политического смысла. Зря подполковник на хорошего разведчика бочки катит.
Узнав все это, Бойков хотел выяснить, в чем же причина такого обвинения со стороны Линтварева. Поняв в конце концов, что Алексей Кондратьевич при самозащите просто «закусил удила», Бойков строго отчитал его:
– Вы не поняли ни людей, ни обстановки. Здесь не семейственность, а хорошая боевая семья! И очень плохо, что вас не приняли в эту семью. Вы здесь чужой. Вы противопоставили себя коллективу. Вас надо убирать из полка. Я не делаю этого лишь потому, что затронута честь политработников вообще. Уронили ее вы. Я еще не встречал в своей практике такого, чтобы политработник не нашел общего языка со здоровым коллективом. Подчеркиваю – со здоровым! Потому что полк всегда прекрасно справлялся со всеми боевыми задачами. – Генерал искренне переживал оплошность своего подчиненного, такое действительно редко случалось. – Я вас оставляю здесь для того, чтобы вы восстановили не только свое имя, но и доброе отношение к званию политработника. Обещаю вам приехать через месяц. Если вы не справитесь с этой задачей, нам придется расстаться.
Генерал умышленно не напоминал Линтвареву грехи, за которые его убрали из штаба армии, считал это слишком примитивным воспитательным приемом, умолчать было более благородно и действенно.
– Желаю вам найти в себе силы и необходимые качества для того, чтобы поправить положение.
Линтварев все время ждал – вот-вот Бойков бросит ему в лицо обидную фразу о прошлой провинности. И то, что генерал не вспомнил об этом, еще больше обостряло сознание собственной вины.
Из полка Караваева генерал поехал на то направление, где наступала дивизия с приданной ей штрафной ротой. По дороге Бойков спросил шофера:
– Помнишь, Степаныч, разведчик с нами однажды ехал, по спидометру километраж засекал и точно указывал место на карте?
– Как же, помню, товарищ генерал, его сон сваливал, вот он и хитрил.
– Так вот этот парень угодил в штрафники.
– Что натворил?
– За мальчишескую несдержанность пострадал.
Шофер удивленно поглядел на начальника:
– Это как же понимать?
– Один субъект нехорошо говорил о женщинах, а Ромашкин дал ему за это по физиономии.
– И все?
– Все.
– Надо помочь парню, товарищ генерал.
– Вот едем помогать. Жаль, если убит или ранен, – хороший разведчик.
Шофер невольно прибавил скорость, будто это могло решить судьбу того хорошего лейтенанта.
Усталый, удрученный большими потерями, командир штрафной роты доложил генералу, что Ромашкин отличился – помог задержать предателей-перебежчиков, а в наступлении вел за собой атакующих на левом фланге. Говорил Телегин как-то неопределенно, в прошедшем времени.
Генералу еще в штабе дивизии сказали – от роты остались единицы, и он боялся спрашивать о Ромашкине. Капитан тоже не говорил о том, что особенно интересовало члена Военного совета. Наконец Бойков спросил:
–Жив?
– Утром был жив. Сейчас не знаю.
– Позвоните.
Телегин стал вызывать по телефону «Шурочку», долго искал ее через коммутаторы, наконец радостно закричал:
– «Шурочка»? Сиваков – ты? Слушай, где у тебя разведчик, ну тот, Ромашкин? Живой? – И, обращаясь к Бойкову, доложил: – Жив, товарищ генерал.
