Крадучись, стараясь не шуметь, добрались до выхода из балки. Залегли в последних поднимающихся на взгорок кустах. Сиваков осмотрелся: кто же с ним здесь? Лейтенант пожалел о своей горячности и торопливости. Ромашкин был единственным, кто по-настоящему годился в этой засаде. Нагорный – ни рыба ни мясо. Двое других неизвестно кто такие, лейтенант даже фамилий их не знал. «Стало быть, у тех четыре винтовки, у нас два автомата – мой и старшого, эти трое с винтовками не в счет», – быстро прикидывал Сиваков. Ромашкину он сказал:
– Выпустим их на ровное место и здесь окликнем. Если не остановятся, стреляй.
– Я все думаю, не за «языком» ли они? Был с ними такой разговор. Позволь, я проверю?
– Как ты это сделаешь?
Ромашкин объяснил.
– Хорошо. Действуй, – согласился лейтенант.
Ждать пришлось недолго. Неподалеку хрустнула сухая ветка под ногой, зашлепали листья по одежде идущих. «А еще за „языком“ собрались! – подумал Ромашкин. – За версту дураков слышно!»
Из темных кустов, опасливо озираясь, вышли четверо. Втягивая головы в плечи, крадучись пошли вверх по склону. У Мясника в плечи втягивать-то нечего было, Ромашкин сразу узнал его квадратную, словно комод, фигуру.
Когда группа приблизилась метров на двадцать и кусты, в которые она могла шмыгнуть, остались позади, Ромашкин, не показываясь из кустов, властным голосом скомандовал:
– Хальт! Хенде хох!
Беглецы испуганно присели и замерли.
Ромашкин, картавя под немца, пояснил, чтобы его поняли:
– Руки вверх! Оружие на земля!
Четверо быстро исполнили команду.
– Мы в плен! Сдаемся! – просительно сказал Червонный.
Василий ни разу не слышал, чтобы он говорил таким жалким голосом.
– Цюрук! Кругом! Спина ко мне! – грозно, но негромко, чтоб не услыхали немцы, продолжал приказывать Ромашкин. – Кто ты есть? – спросил он.
– Мы политические заключенные, нас привезли из лагеря. Мы против Советской власти. Хотим в плен, к вам. Хайль Гитлер! – блеял Червонный.
– Отшень карашо! – одобрил Ромашкин и шепнул Сивакову: – Берем оружие. – Они осторожно подошли к задравшим руки предателям. Держа автоматы наготове, взяли у них из-под ног винтовки, положенные на траву. Подошли Нагорный и те двое, фамилии которых не знал Сиваков, они тоже держали свое оружие наготове.
– Ну, а теперь пошли назад! – спокойно сказал лейтенант.
Петр Иванович, не веря своим ушам, все еще держа руки вверх, опасливо оглянулся. Мясник быстро опустил короткие лапы, повернулся всем квадратным телом и, увидев Ромашкина, злобно и спокойно сказал Червонному:
– Я же тебе говорил, сука твой Школьник. Надо было его давно пришить. Эх ты, голова два уха, и себя и нас завалил. – Мяснику было приятно хоть раз в жизни неотразимо ужалить атамана, которому он в душе не только завидовал, но и ненавидел его.
– Где Вовка-Штымп? – спросил Ромашкин.
– А он другой дорогой пошел, – вызывающе ответил Червонный.
– Какой дорогой? – спросил Сиваков и щелкнул затвором. – Говори, или сейчас я тебя, гада, прикончу при попытке к бегству.
Червонный упал на колени, быстро и жалко стал просить:
– Не надо. Я никуда не бегу. Вот все видят – не бегу. Они будут свидетелями.
– Куда пошел Голубой?
– Я пошутил. Он там, в траншее, остался. Откололся от нас.
– То-то! Шутник! Ну, пошли, вы вперед – мы за вами. И предупреждаю – побежит один, всех прибью. Держите друг друга за руки.
На рассвете из каждого взвода вызвали по десять человек, привели на опушку, построили. Сиваков умышленно поставил предателей рядом с валявшимися здесь трупами немцев. Лейтенант прочитал короткий приговор трибунала. Треснули очереди из автоматов. Четверо упали, подняв пыль в пересохшей траве. Их трупы не стали закапывать, оставили среди убитых врагов.
Когда совсем рассвело, началась артиллерийская подготовка, черная пыль и дым окутали позиции гитлеровцев, снаряды и мины долго долбили их расположение. Наконец Ромашкин увидел зеленые ракеты, услышал, как ротный доложил последний раз по телефону:
– «Шурочка» пошла вперед!
Капитан Телегин, взводные и Ромашкин выпрыгнули на бруствер первыми и, увлекая за собой остальных, побежали вперед, крича:
– За Родину! Вперед!
Рядом с Василием бежал Нагорный, он истово провозглашал эти же слова:
– За Родину! За нашу Родину!
А с другого бока бежал Вовка-Штымп, он перепрыгивал через воронки и старые трупы немцев, не обращая внимания на грохот боя, совершенно не замечая взрывов немецких снарядов и свиста пуль, все старался объяснить Ромашкину:
– Ты пойми, Школьник, я с самого начала не хотел с ними уходить. Я русский. Что мне делать у немцев? Я Червонному просто так поддакивал, боялся его. Он мужик строгий. У него власть большая была! А когда они к немцам двинули, я в другом взводе спрятался.
