Отец машет мне, чтобы я получше закрыла дверь, Драгана, цепляясь за посудомоечную машину, пытается подняться с пола, Марлис подает ей руку, но Драгана, не замечая ее, продолжает что-то выкрикивать, Глория все еще лежит на полу в разодранном чулке, ее речь быстро переходит в тоненький плач или, скорее, скулеж; что случилось? – спрашиваю я, опускаясь на колени возле Глории, и пытаюсь успокоить ее, Марлис, опираясь на стеллаж для грязной посуды, тоже плачет, а отец, хлопая себя ладонью по лбу, ругается по-венгерски, последней собаке и то лучше, чем ему, который должен смотреть на все это; mi történt, что случилось, спрашиваю я отца, ты понимаешь, что они говорят? – и помогаю Глории встать, блоха чихнула, вот что случилось, по-венгерски кричит отец, ничего не случилось, одна другую толкнула случайно, и вдруг набросились друг на друга, как бешеные собаки, а ведь до сих пор жили душа в душу; Глория все еще скулит, колено у нее в крови, а гости? – яростно взывает отец, кто их будет обслуживать? Сейчас иду, говорю я, а Драгана, спиной ко всем, стоит у посудомоечной машины, молча смотрит в окно (должно быть, в эту минуту она уже знает, что ей недолго осталось работать у нас, ее рабочие блузы еще несколько недель будут висеть на проволочных плечиках в служебном шкафу, и там же будет стоять пара туфель со стоптанными каблуками, хотя они ей точно по ноге; Драгана даже мне не сказала, что никогда больше сюда не вернется), ты бы хоть пластырь Глории да л, говорю я, выходя; да, а потом я же должен буду их утешать обеих? – сердито кричит отец; мне приходится просить помощи у матушки, которая в кабинете склонилась над своей бухгалтерией, я пробую в нескольких словах объяснить ей, что случилось, матушка, не задавая вопросов, тут же встает и идет за стойку, а я обслуживаю посетителей, некоторые из них любопытствуют: а где же официантка? и что это был за шум? Номи, у которой сегодня свободный день, шепотом подсказывает мне, как лучше ответить, это от радости, говорю я, ничего особенного, наша кухарка и официантка вдруг обнаружили, что у них есть общий знакомый, да, да, это верно, большая радость иногда звучит, как скандал.
The real big man[73] посетил сегодня наш «Мондиаль», думаю я, когда снова стою за стойкой, а Глория, получив от матушки новые чулки и умывшись, работает в зале, но я ведь все-таки не Туджман! В краткие паузы между заказами Глория шепотом говорит мне: ну сама подумай, если тебе кто-то скажет, что ты такая же мерзавка, как твой Туджман, что ты на это ответишь? (у меня в голове в это время вертится little big man[74], нигде Дастин Хофман не играл так гениально), Ильди, ну скажи же что-нибудь, Милошевич – самый большой злодей всех времен, я бы повесилась, если бы он стал главным у нас в стране, я Драгане так и сказала, прямо в глаза, шепчет Глория, я ведь права, Ильди? Милошевич и Туджман – это же небо и земля (я почти ничего уже не помню, только лицо Дастина Хофмана, такое впечатление произвела на меня его серьезность), ты сама-то Туджмана знаешь? – спрашиваю я, стараясь не рассмеяться. Конечно, знаю, а ты заметила, какие большие, красивые глаза у Туджмана? Я отрицательно трясу головой, вытряхивая кофейную гущу в коробку, но ведь Милошевич не президент Боснии, говорю я, зато ему все сербы подчиняются, тут же отвечает Глория, это все знают, она ставит чашки на блюдца. Драгана считает себя боснийкой, замечаю я; ты на одну порцию меньше сварила, Ильди; то, что кто-то босниец или боснийка, – это просто бред, дурной сон, если бы мы, хорваты, не верили в то, что мы хорваты, мы бы все еще были югославами. То есть проигравшими, ты так это понимаешь? И Глория кладет рядом с чашками кофейные ложечки, Драгана сербка, хочет она того или нет, и до сегодняшнего дня я ничего против нее не имела, но если она вздумает оскорблять мою страну, то, Глория ставит поднос на правую ладонь, то между нами все кончено, и Глория так решительно направляется в зал, что ее белокурые, недавно обесцвеченные локоны развеваются.
