Так что очень может быть, что именно Нандор на красном «москвиче» приехал за нами на улицу Гайдука Станко, чтобы отвезти нас на вокзал, но перед этим, поскольку мороз стоял, как в сибирской тундре, ему пришлось, ругаясь последними словами, лезть под машину, смотреть, какого черта эта развалина не заводится, и из-за этого мы могли опоздать на автобус, на котором должны были ехать дальше, но так как вы, мамика, собирались приехать в Белград скорее слишком рано, чем слишком поздно, то особых причин для волнения не было, и мы с Номи могли еще немножко позаниматься своими делами: поднялись по лесенке на чердак, подсыпали корма голубям, поглазели в щели между досками кровли на холодное ноябрьское небо, слезли по лестнице вниз, проведали своих свиней, навозную кучу, уборную, которая представляла собой белую будку, целый домик, с отверстием на двери в форме сердца, Номи издали посмотрела на свою любимую гусыню и сказала ей: не скучай, я пришлю тебе из Швейцарии картинку, мы немного поискали кошку Цицу, кричали, звали ее, и уж не помню, прибежала ли и в тот раз моя любимая тощая кошка или так и не услышала нас, а еще Номи во что бы то ни стало хотела забрать с собой маленький веник, который вы однажды ей подарили, но вы сказали, что лучше сами его привезете, когда приедете навестить нас в Швейцарию; а так как Нандор все возился с машиной, вы ушли в дом, чтобы сварить еще кофе, а мы с Номи открыли калитку, высунулись на улицу и помахали соседу, который в теплые вечера выпускал своих свиней, чтобы они попаслись перед домом, и я с тех пор часто ломаю голову, как же звали этого человека, в котором мне всегда чудилась какая-то особая доброта, когда я видела издали, как он пасет свиней перед домом, но мне приходит в голову только имя господина Сальмы, чей домишко стоял справа от вашего, а когда мы с Номи побежали к «Юлиному углу», но Юли там не оказалось, мы повернули и прошли мимо вашего, то есть мимо нашего, дома и не стали кричать «Юлипули, Юлипули, Юлипууули», как всегда, когда у нас было настроение подразниться, и Юли сейчас как раз была бы кстати, чтобы снять трудно поддающееся описанию возбуждение, овладевшее нами, нет, мы пошли прямо к дому Юли, где она жила с матерью, как зовут ее мать, мы не знали; день добрый, а Юли дома? – спросили мы, и еще я помню, что мать Юли сделала приветливое лицо, когда мы спросили про ее дочь, Юли дома нет, на рынок пошла, да вы проходите! Ни за какие сокровища мира мы не вошли бы в дом, где жила Юли, нет, нет, мы сегодня уезжаем, сказали мы матери Юли, у нас совсем нет времени. В самом деле, девочки, вы ведь в Швейцарию уезжаете, сказала мать Юли, путь перед вами, девочки, долгий, и как мы ни отказывались, она принесла нам по яблоку и коробочку печенья, спасибо! – мы были рады, что можем повернуться и уйти, и вот мы опять возле нашего дома, открыли калитку и увидели ваше встревоженное лицо, где вас носит? Я уже вас тут обыскалась.
Мы влезли в машину, вы сидели между нами, сложив руки на коленях, Нандор повернул голову, все, можем отправляться, и задним ходом выехал из ворот, потом вышел, не выключая мотор, чтобы закрыть ворота, и, когда мы ехали по улице Гайдука Станко, Номи сказала мне: вон, смотри, вон она стоит, и вы знали, что мы хотим попрощаться с Юли, и попросили Нандора остановиться, только быстро, сказали вы нам, а Нандор покачал головой: чего надо девчонкам от этой полоумной? Вы вылезли из машины, встали перед Юли, а она смотрела на нас и даже конфетку не попросила, а мы уезжаем, сказала я, или Номи это сказала, и мы торопливо погладили Юли по руке, потом сели в машину и всё смотрели на Юли, потом «москвич» повернул за угол и Нандор, выехав на шоссе, дал газ.
