Подано главное блюдо, рыба, жаренная на решетке, с картофелем, петрушкой, шпинатом, мы запивали ее легким сухим вином, которое любит матушка; я погасила в зале свет, а Номи внесла многоэтажный именинный торт, матушка под наши аплодисменты задула узенькие витые свечи, разрезала торт, раздала всем по куску, после десерта фрау Кёхлер и фрау Фройлер попрощались и ушли, оркестр заиграл снова, и все снова пошли танцевать, всё, как у нас на родине, с воодушевлением кричал отец, мужчины принялись пить пиво с палинкой, а женщины решили, что воздержатся, сегодня нам садиться за руль, когда поедем домой, сказали Ирен, Биргит и матушка, и, после того как оркестр убрал инструменты в футляры, лица у мужчин были багровые, потому что ведь надо было еще обсудить политическую ситуацию, матери сели в кружок на другом конце стола и тихо беседовали о своем, а мы, Номи, Аранка и я, стояли у окна, смотрели на озеро, на огни, мерцающие на противоположном берегу; когда я обернулась в зал, Золтан был весь красный, как пион, можно было подумать, что они с отцом разругались насмерть, а на самом деле они лишь пытались перекричать друг друга, этих проклятых коммунистов пора уже гнать к черту везде (официанту приходилось буквально жонглировать, чтобы поставить бокалы, уклоняясь от яростно жестикулирующих рук), из-за них идет у нас война, еще бы, конечно, красным всегда главное – кровь!.. Я слушала фразы, которые мужчины швыряли в воздух, особенно отец и Золтан, и фразы эти еще долго висели в табачном дыму, странно чужие и какие-то беспризорные, и меня уже не так сильно удивляло, что мужчины каким-то странным образом слепы на
А может, вез нас в Белград вовсе не дядя Мориц, а Нандор, это больше похоже на правду, потому что Нандор, уж он-то точно любил поговорить за рулем, в отличие от дяди Морица, и, когда он говорил, уши у него всегда краснели, да, уши у него были такие же большие, как у его отца, словом, очень даже вероятно, что ехали мы с Нандором, потому что я не могу вспомнить ни одной причины, почему дядя Мориц именно в тот день так много говорил; нет, с дядей Морицем тоже случалось, что он вдруг, совершенно неожиданно, становился многословным и говорил так быстро, громко и настойчиво, что казалось, он никогда не остановится, но он так же внезапно замолкал; и если вспомнить, то чаще всего не дядя Мориц, а именно Нандор водил «москвич»; машина принадлежала дяде Морицу, но он всегда говорил, что больше любит на тракторе ездить, он и нас с Номи иногда брал с собой и возил на тракторе в поле, и я как сейчас слышу его слова: эта земля когда-то была наша, а почему земля могла прежде принадлежать кому-то, а теперь не принадлежит, осталось одним из моих невысказанных вопросов, вот о чем думаю я сегодня; дядя Мориц, который, как уже было сказано, никогда не говорил особенно много, тем не менее некоторые фразы повторял часто, например такую: может, я еще дождусь, что эта земля снова будет моей, и синие прожилки на носу у дяди Морица словно бы намекали на что-то, известное ему одному.
Мы с Номи видели поля, черную землю равнины, учились отличать сорняки от полезных растений, смотрели, как убегают зигзагами зайцы, разглядывали кротовые холмики, нам ухмылялись с шестов пугала в лохмотьях с блестками, мы узнавали названия полевых цветов, а когда дядя Мориц поднимал взгляд к небу и говорил,
