– Да, по правде сказать, с той поры, как я заделался смотрителем заставы со шлагбаумом да на платной дороге, я куда-то выхожу очень мало, посещаю одну лишь церковь по воскресеньям, поскольку таковы теперь мои обязанности, не то что прежде, в семье пастора, как видите. В любом случае, наш сынишка уже может присмотреть за шлагбаумом, и вот я жене сказываю, говорю я, значит: «Барбара, давай-ка соберемся да навестим с тобою Джона Смита».
– Мне жаль слышать, что твоя бедная голова по-прежнему болит.
– Ну, доложу я тебе, эта несносная жарка рыбы так и продолжается дни и ночи напролет. И, знаешь ли, временами то не одна только рыба, но больше бекон да лук. Да, я прямо слышу шипение жира и шум жарки, как наяву, как в жизни; не правда ли, Барбара?
Миссис Уорм, которая в это время была занята тем, что складывала свой зонт, подтвердила эти слова, и теперь, войдя в дом, оказалась широколицей женщиной спокойного нрава, с бородавкой на щеке, в самом центре которой росло несколько волосков.
– А пытался ты когда-нибудь вылечить шум в голове, который тебе досаждает, мастер Уорм? – спросил Мартин Каннистер.
– Ох, да, помилуй тебя бог, я уж все перепробовал. Ох, Провидение милосердно к роду человеческому, и я все надеялся, что уж к этому-то времени оно явит себя, но вот сколько годков я уже прожил, служа семье пастора, а облегченья от боли все нет как нет. Ох, я бедная старая развалина, а житье на свете означает, что ты не оберешься хлопот!
– Правда, грустная правда, Уильям Уорм. Все так и есть. Мир нуждается в том, чтобы кто-то присматривал в нем за порядком, иначе все у нас идет вверх дном.
– Снимите-ка с себя мокрое, миссис Уорм, – сказала миссис Смит. – Правду молвить, мы в некоторой растерянности, поскольку сын у нас только что приехал аж из самой Индии на день раньше, чем мы его ждали, да мясник, заколовший свинью, должен прийти, чтобы разделать тушу.
Миссис Барбара Уорм, никоим образом не желая пользоваться тем, что люди пребывают в растерянности да рассматривать их во все глаза, сняла с себя капор и накидку, не отрывая взгляда от цветов, растущих на клумбе неподалеку от парадного входа.
– Какие красивые тигровые лилии! – сказала миссис Уорм.
– Да, они очень хороши, но доставляют мне столько тревог, поскольку здесь часто играют дети, а с ними нужен глаз да глаз. Они объедают у лилий стеблевые луковички и говорят, что это смородина. Прямо беда с этими ребятишками, они к этому пристрастились, и теперь так и ходят кругами вокруг моих лилий.
– И ваш львиный зев так же пышно расцвел, как всегда.
– Что ж, это правда, – отвечала миссис Смит, погружаясь в беседу на эту тему и принимая нравоучительный тон. – По своему нраву они больше походят на христиан, чем на цветы. Но довольно хорошо уживаются с остальными и не требуют особого ухода. И то же самое можно сказать вот об этих ветреницах[134]. Эти цветы я очень люблю, хотя они такие простенькие. Джон всегда говорит, что такие цветы доброго слова не стоят, но мужчины никогда не были знатоками по части милых и скромных цветов. Он говорит, его любимые цветы – это цветная капуста. Но ручаюсь вам, что в весеннюю пору меня просто в дрожь бросает, поскольку тогда происходит форменное убийство.
– Быть того не может, миссис Смит!
– Знаете ли, Джон окапывает им корни, только вообразите. Орудует своей неуклюжей лопатой, рассекая ею корни, луковицы – все, что еще не пустило таких заметных побегов, чтоб хорошо виднелись, выворачивает их из земли и крошит на кусочки. Вот прошлой осенью я только собралась пересадить некоторые тюльпаны, как обнаружила каждую луковицу вверх тормашками, а стебли – изогнутыми дугой. Он выворотил их из почвы еще весной, и хитрые создания скоро смекнули, что небеса находятся не там, где им полагается быть.
– А что это за дивные цветы под живой изгородью?
