– Поскольку ты приехал на денек раньше, чем мы сперва ожидали, – говорил Джон, – ты застанешь всех нас в самый разгар хлопот, сэр… «Сэр» – говорю я своему собственному сыну! А ты так подрос, Стефан. Этим утром мы закололи свинью к твоему приезду, думая о том, что ты будешь голоден и с радостью отведаешь вкусные блюда из свежего мясца. А разделать-то я ее смогу лишь к вечеру. Как бы там ни было, мы приготовим тебе славный ужин из жаркого, кое прекрасно усваивается с двойной порцией горчицы да с добрыми порциями молодой отварной картошечки, да и вдоволь эля за шиллинг, чтобы смочить глотки. Твоя мать отдраивает весь дом, чтобы сверкал, поскольку ты приезжаешь, да полирует до блеска всю нашу мебель, да прикупила новые таз и кувшин у странствующей торговки глиняной посудой, что на днях явилась к нашему порогу, и отскабливает водосточные трубы, да окна намывает знаешь как! Эх, я уж и не знаю, чего-чего мы только не переделали. Никогда еще не было у нас такой суматохи, это уж как пить дать.
Беседы такого рода да расспросы Стефана о здоровье матери занимали их на протяжении всего оставшегося пути. Когда они вышли к речке и коттеджу, что стоял на том берегу, то услышали, как принадлежащие главе каменщиков напольные часы громко тикают, отсчитывая часы уходящего дня, с промежутком в четверть минуты, и в эти интервалы воображение Стефана охотно рисовало ему, как его мать отсчитывает время, водя указательным пальцем по циферблату и едва не касаясь минутной стрелки.
– Часы стали сегодня утром, и твоя мать явно успела привести их в порядок, – сказал его отец объяснительным тоном, и они прошли через сад к парадной двери.
Когда они вошли и Стефан почтительно и тепло поприветствовал мать, которая появилась в платье из темно-синей хлопковой ткани, расшитой и там, и сям множеством полных лун, полумесяцев, звезд и планет, где порой встречались узоры, похожие на след кометы, чтобы придать разнообразие картине, как с улицы раздался хруст, с коим колеса повозки проезжают по гравию, и Мартин Каннистер шагнул в открытую дверь, вернее, шагнули его две ноги, что виднелись из-под сундука необъятных размеров, который загораживал его почти целиком. Когда перенесли в дом весь багаж и Стефан пошел наверх, чтобы переодеться, казалось, внимание миссис Смит немедленно перешло на предмет, что занимал ее до этого.
– Честное слово, наши часы не стоят и пенни, – промолвила она, повернувшись к напольным часам и пытаясь запустить маятник.
– Что, опять стали? – спросил Мартин с сочувствием.
– Да, конечно, – сказала в сердцах миссис Смит и продолжала вести речи на манер некоторых матрон, которых больше всего заботит то, чтоб предмет беседы отвечал их повседневному настроению, и мало беспокоит, насколько уместны сейчас ее высказывания. – Джон тратил бы фунты стерлингов в год, если б мог, на эту вот бесполезную рухлядь, чтобы ее чинили, а ведь с тем же успехом и в то же время за эти-то деньжищи мы могли бы сами лечиться у лекаря. «Часы опять стали, Джон», – говорю я ему. «Надобно снести их в починку», – отвечает он. Это стоит пять шиллингов. «Наши часы опять сломались», – я ему толкую. «Надобно снести их в починку», – снова отвечает он. «Эти часы неправильно показывают время, Джон», – говорю я. «Надобно снести их в починку», – продолжает он мне твердить. К этому времени все колесики в часах уже давно заполировали бы до того, что они стали бы прозрачными, если б я его слушала, и, уверяю тебя, мы могли бы купить расчудесные часы китайской работы за ту прорву денег, что выбросили на ветер, пытаясь починить эту старомодную дрянь с зеленым циферблатом. И, Мартин, ты, должно быть, вымок. Мой сын ушел наверх переодеваться. Джон промок сильней, чем я думала, мне это совсем не по нраву, но он говорит, что это пустяки. Кто-то из слуг миссис Суонкорт был здесь – они прибегали укрыться у нас от ливня, что захватил их в пути, – и могу поручиться, что шляпы у них были в ужасающем состоянии.
– Каково поживаете, друзья? Мы, значит, недалеко отошли от Касл-Ботереля, когда как вчастил ливень, да как кинулись мы бежать да порой и останавливаться, чтобы передохнуть, и так без конца, и моя бедная голова просто раскалывается! Вжж, вжж, вжж, ох уж эта жарка рыбы, что длится с утра до ночи, – произнес надтреснутый голос, что в этот миг донесся от двери.
– Боже великий, а это еще кто? – тихонько воскликнула миссис Смит и обернулась, чтобы узреть Уильяма Уорма, который пытался войти и выказать всю свою мыслимую любезность и дружелюбие, растягивая лицо в широченной улыбке, что ничуть не отражала его настоящее самочувствие, на которое он жаловался только что. Позади него стояла женщина, которая была по размерам вдвое больше него, с огромным зонтиком над головой. То была миссис Уорм, его жена.
– Входи, Уильям, – сказал Джон Смит. – Мы не каждый день закалываем свинью. И вы также, миссис Уорм. Добро пожаловать к нам. С тех пор как вы все переселились из пасторского домика, где жили Суонкорты, я вас почти не вижу.
