– Они-то? О Боже, да это же треклятая синюха![135] Вместо того, чтоб расхваливать их, я прихожу в ярость от того, что эти цветы столь охотно расцветают в тех местах, где их совсем не желали сажать. Они по-своему очень хороши, но я не интересуюсь цветами, которых не убивает полное отсутствие ухода за ними. Я могу делать все, что моей душе угодно: выкапывать их, вырывать с корнем, выпалывать их, выдергивать, – и все равно их у меня слишком много. Я вырублю их под корень – глядь, а они опять поднялись на грядке, да еще какие мощные. Выбрасываю их через изгородь, они и там расцветают, заглядывая мне в лицо, словно голодная собака, которую прогнали прочь, а она через неделю-две снова прокралась назад, такая же, как раньше. Куда ни глянешь, синюха выросла и там и сям, и посадите ее в месте, где сроду ничего не всходило, и увидите ее густые заросли через месяц-другой. Прошлым летом Джон навез новых удобрений, сложил их в кучу и говорит: «Мария, если у тебя найдутся такие цветы, которые тебе не нужны, ты можешь посадить их вокруг навозной кучи таким образом, чтобы хоть немного прикрыть ее, хотя что-то стоящее вряд ли станет там расти». Я подумала: «У меня есть кусты синюхи; посажу-ка я их там, в таком-то месте они уж точно не навредят»; и я туда отсадила немало кустов синюхи. Они все росли и росли, и в навозе, и вокруг него, и проросли его насквозь да так размножились, что навоза-то самого вовсе не стало видно. Когда Джон захотел взять немного навоза, чтобы удобрить что-то в саду, то в сердцах сказал: «Да чтоб нация разом конфисковала эту твою синюху, Мария! Она съела все удобрение, каждый его дюйм, и пользы теперь от этого навоза не больше, чем от простого песка». Ну, разумеется, именно так эти прожорливые цветы и поступили. Я убеждена, что главный секрет синюхи состоит в том, что это никакие не цветы, а просто-напросто сорняки, если хотите знать правду.
Роберт Ликпен, мясник, закалывающий свиней, и торговец мясом, в этот миг переступил порог. Туша упитанной свиньи, которая висела в задней комнате кухни, была разделана на две половины вдоль позвоночника, и миссис Смит тем временем занялась приготовлением ужина.
В перерыве между разрубанием и разделкой свиной туши эль был пущен по кругу, и Уорм и мясник слушали рассказ Джона Смита о том, как он встретился со Стефаном, и глаза их были неотрывно устремлены на скатерть с той целью, чтобы ни единое постороннее слово не помешало им правильно вообразить всю сцену.
Стефан спустился вниз, когда рассказ дошел до середины, и после небольшого перерыва, вызванного его появлением и приветствиями, историю снова продолжали рассказывать, словно его здесь и вовсе не было, и говорилось это исключительно для него, как для кого-то, кто ровным счетом ничего не знал о произошедшем.
– «Ну, – сказал я, как углядел его сквозь заросли ежевики, – это мой сынишка, поскольку я его узнаю по манере ходьбы, что он унаследовал от своего деда», и я сам, значит, пошел вперед большими шагами, точь-в-точь как бедный папаша. Однако в нем было чуточку больше резвости, поэтому я не был до конца уверен. Я подошел еще ближе и сказал: «Это мой сынок, поскольку я узнаю его манеру нести саквояж, будто путешественник». И все-таки на дороге может встретиться кто угодно, и путешественников много, больше, чем один. Но я продолжал всматриваться в него что есть сил и говорю Мартину: «Ну, это мой сынок, поскольку я-то небось узнаю моего сынка по его манере вертеть тростью да по фамильной походке». Затем он подошел ближе, и я говорю: «Ну, славно». Могу поклясться, что все так и было.
Следующим этапом подвергли критике внешность Стефана.
– Он сильно похудел лицом, несомненно, с тех пор, как я его видел в пасторском доме, и я бы его сроду не узнал, уж вы мне поверьте, – сказал Мартин.
– Да бросьте, – заговорил другой, не отрывая взгляда от лица Стефана. – Я бы его узнал где угодно. У него отцовский нос буквой Т.
– Об этом часто говорят, – заметил Стефан скромно.
– И он определенно вырос, – сказал Мартин, обшаривая взглядом фигуру Стефана от макушки до пяток.
– Я как раз думал о том, что он ни чуточки не изменился ростом, – отвечал Уорм.
– Помилуй тебя бог, да это тебе оттого так кажется, что он попросту стал толще.
И взгляды всех присутствующих устремились на талию Стефана.
– Я хоть и бедная старая развалина, но я могу принять в расчет поправки, – сказал Уильям Уорм. – Ах, конечно, а когда он в свое время явился незнакомцем и странником в пасторский дом Суонкортов, так ни одна живая душа не узнала его после стольких лет! Да, жизнь – это странная штука, Стефан, но, полагаю, я должен, обращаясь к вам, прибавлять «сэр»?
– О, на данный момент это совершенно необязательно, – отвечал Стефан, хотя в глубине души решил обходить за милю этого фамильярного друга, как только он сам попросит руки Эльфриды.
– Ах, что ж, – сказал Уорм задумчиво. – Некоторые никогда не согласятся, чтобы к ним обращались ниже «сэра». Эдак-то и определяется разница в людях.
– И в свиньях тоже, – заметил Джон Смит, глядя на тушу свиньи, разделанную пополам.
