– Не говори с такой безнадежностью, – запротестовал он. – Я не думаю, что она нас узнала.
– Я молюсь о том, чтобы не узнала.
Он приложил все силы, чтобы привести ее в более жизнерадостное расположение духа.
– Ну, теперь мы пойдем и позавтракаем где-нибудь.
– Нет, нет! – умоляла она. – Я не смогу проглотить ни крошки. Я ДОЛЖНА вернуться в Энделстоу.
Эльфрида вела себя так, будто разом стала старше Стефана на целые годы.
– Но ты же ничего не ела с прошлой ночи, не считая той чашки чая в Бристоле.
– Я не могу есть, Стефан.
– Вино и бисквит?
– Нет.
– Ни чая, ни кофе?
– Нет.
– Стакан воды?
– Нет. Я хочу что-то, что придает людям силы и энергию на день; то, что заимствует завтрашнюю смелость для того, чтоб использовать ее сегодня, и оставляет завтра без ничего, или даже способно забрать всю энергию из завтра при условии, что это поможет мне снова вернуться домой. Бренди, вот что мне нужно. Глаза той женщины растерзали мне сердце!
– Ты не в своем уме; и ты печалишь меня, любимая. Неужели это должен быть бренди?
– Да, прошу тебя.
– Сколько именно?
– Я не знаю. Я никогда не пила его больше чайной ложки зараз. Все, что я знаю, это то, что я его хочу. Но не покупай его в «Соколе».
Он оставил ее в поле и отправился в сторону ближайшего трактира. Вскоре он вернулся с маленькой флягой, которая была почти полной, и несколькими бутербродами с маслом, тонкими, как облатка, в бумажном пакете. Эльфрида сделала один-два маленьких глотка из фляги.
– Оно забралось мне в глаза, – устало сказала она. – Я не смогу выпить больше. Нет, я смогу; я закрою глаза. Ах, теперь оно добралось до моих глаз изнутри! Я не хочу его больше, выброси его.
В любом случае, она могла есть и в самом деле поела. Ее мысли были сосредоточены главным образом на том, как забрать лошадь из конюшни, не возбуждая подозрений. Она не позволила Стефану сопровождать ее в город. Она поступала согласно умозаключениям, до которых додумалась без всякой помощи с его стороны – казалось, его власть над ней кончилась.
– Лучше будет, если тебя никто не увидит вместе со мною, даже здесь, где меня почти не знают. Мы начали все это тайком, как воры, и мы должны закончить все это тайком, как воры, любой ценой. До тех пор, пока я сама не расскажу папе обо всем, любая огласка этой истории будет ужасна.
Прогуливаясь в полях и ведя такие мрачные разговоры, они дождались девяти утра – времени, к которому, мыслила Эльфрида, она могла спокойно заявиться в «Сокол», не вызывая ни у кого подозрений. Позади железнодорожной станции текла река, через которую был перекинут старый мост в тюдоровском стиле, после коего дорога раздваивалась и вела в разные стороны, одна из них огибала предместья города и вновь вилась вокруг, выводя на большую дорогу, ведущую в Энделстоу. Поодаль этой самой дороги и сидел Стефан, поджидая ее возвращения из «Сокола».
Он сидел как тот, кто позирует для портрета: сидел неподвижно, глядя на пеструю игру света и тени под деревьями, глядя на детей, которые играли перед школой, прежде чем пойти на свои первые уроки, глядя на жнецов, что работали вдалеке в полях. Уверенность в том, что он будет обладать любимой женщиной, так и не наступила, и ничто не могло смягчить горе молодого человека, кое только возрастало при мысли, что он с нею вот-вот расстанется.
Наконец, появилась Эльфрида: она ехала рысью, будучи своим обликом очень похожа на ту, какой она казалась во время их памятной прогулки к скалам, однако не было радости, кою она тогда излучала. Как бы там ни было, а она в значительной степени успокоилась оттого, что риск и неприятности для нее уже почти миновали. Ее уменье получать душевные раны могло сравниться лишь с ее же уменьем оправляться от них – особенность, по которой иные верно или ошибочно выносят суждение о недолговечности самой любви.
– Эльфрида, что тебе сказали в «Соколе»?
– Ничего. Никто не любопытствовал на мой счет. Они знают, что я ездила в Плимут и что я время от времени остаюсь на ночь у миссис Бикнелл. Я на это и рассчитывала.
И вот над этими двумя детьми расставание нависло, как призрак смерти, поскольку необходимо было, чтобы она немедленно отправлялась в путь. Стефан прошел рядом с нею почти милю. Во время этих проводов он сказал печально:
– Эльфрида, прошло двадцать четыре часа, а дело так и не сделано.
– Но ты должен был устроить все так, чтобы оно было сделано.
– Как я мог все устроить?
