– О нет, стоит тебе один раз туда попасть, и ты будешь каплей воды внутри горного хрусталя – твой носитель станет превозносить твою обыкновенность.
– Это будет огромное удовлетворение, – пробормотала Эльфрида, и подумала о Стефане, и мысленно пожелала сделать себе огромное состояние на продаже написанных ею романов, и выйти за него да начать с ним жить-поживать да добра наживать.
– А потом мы поедем все вместе в Лондон, а после – в Париж, – сказала миссис Суонкорт. – Я уже говорила об этом с твоим отцом. Но сперва мы все должны переехать в особняк, и мы планируем пожить в Торки[69], пока его будут ремонтировать. Между тем, вместо того чтобы умчаться вдвоем на медовый месяц, мы приехали домой за тобою, и все вместе мы едем в Бат на две-три недели.
Эльфрида на все согласилась с удовольствием, даже радостно; но теперь она ясно понимала, что благодаря этому браку ее отец и она должны навеки порвать с теми близкими связями, узами, коими они готовились связать себя всего несколько недель назад. Теперь и речи не могло быть о том, чтоб открыться отцу и поведать дикую историю ее побега из дому вместе со Стефаном Смитом.
Он все еще прочно царил в ее сердце. Его отсутствие вернуло ему в ее мнении многое от ореола той святости, коя почти что исчезла, пока длилось ее недостойное настроение в том злосчастном путешествии из Лондона. Восхищение очень часто охлаждает чувства, стоит нам только начать близко общаться с предметом своей страсти, особенно если это общение происходит в тех обстоятельствах, коих следует стыдиться. И этот последний опыт послужил чему угодно, но отнюдь не придал блеска Стефану в ее глазах. Сама его доброта, с коей он позволил ей вернуться домой, была обидой, что он ей нанес. Эльфрида же любила в нем, что свойственно ее полу, силу настоящего мужчины, как бы дурно эта сила ни была направлена; и в минуту их критического воссоединения в Лондоне у Стефана был единственный шанс сохранить над нею власть, кою ему доставило его красивое лицо, а вовсе не его способности, и нужно было сделать лишь одно – то, для чего, прежде всего, он был слишком молод, чтобы это предпринять, – нужно было схватить ее за руку да потащить прямо по рельсам к любому алтарю да обвенчаться с нею своею властью. Чувствительным сердцам решительные действия часто видятся бесцельными и порой даже роковыми; однако решительность, какой бы самоубийственной она ни была, несет в себе больше очарования для женщины, чем когда ее возлюбленный снищет самую недвусмысленную славу Квинта Фабия Кунктатора[70].
Как бы там ни было, некоторые неприятные подробности этого происшествия вновь исчезли с глаз, но тем не менее иные свои очарования в ее глазах Стефан так и не получил обратно.
Лондон в октябре – два месяца спустя после описываемых событий.
Особенность гостиницы «Кирка» состоит в том, что она, принимая и выпуская из парадного своих гостей, хоть и смотрит передним фасадом в шумный проезд, где все говорит лишь о богатстве да респектабельности, задним своим фасадом примыкает к сплетенью густонаселенных и убогих переулков, какие в метрополии есть повсюду. Таковы нравственные следствия этого, что, во-первых, те, кто нанимает комнаты в «Кирке», видят широкую картину неприкрашенных людских нравов и развлечений, для чего им достаточно бросить взгляд в окно, выходящее в переулки; а во-вторых, они слышат здравые, хоть и неприятные публичные предостережения: хриплые крики, шаги нетрезвых людей, эхо удара или падения, что исходят от какого-нибудь пьяницы или субъекта, что поколачивает жену, и, если слышно, как он пересекает площадь, затишье тут же кончается. Субъекты такого рода частенько проходят мимо «Кирки», появляясь из укромного местечка в переулке на задах гостиницы, но они никогда здесь не задерживаются.
Едва ли нужно упоминать, что все сцены, а также людские дела, достойные «Кирки», протекают в атмосфере полнейшей респектабельности. В тот ясный октябрьский вечер, когда мы последовали за Стефаном к этой гостинице, благодушный швейцар с маленьким жезлом в руках сидел на стуле у парадного входа, напротив которого рос клен. Мы замечаем толстый слой сажи на его ветвях, что лежала хлопьями на нижних ветках, будто в камине. Чернота ветвей не красила дерево, которое уже сбросило почти все свои листья, но весенней порою молодая листва вдвое увеличивала его красоту благодаря этому контрасту. За оградой раскинулся цветник, где росли почтенные георгины и хризантемы и где слуга сметал палые листья с травы.
