– Ах, что же я за бедная такая невеличка! – промолвила она, вздохнув. – Люди любят его, он водит компанию с большим миром, и их ни в малейшей степени не интересует и то, что я думаю, и то, как я выгляжу.
Возможно, мужчина, который попал в мысли женщины таким прямым путем, уже наполовину завоевал ее сердце, а дистанция между этими двумя пунктами общеизвестно короткая.
– Неужели ты вправду уезжаешь на следующей неделе? – сказала миссис Суонкорт Найту на следующий вечер, в воскресенье.
Все они неторопливо взбирались на холм, направляясь к церкви, где в последний раз должно было пройти богослужение, и достойно удивления, что для этого избрали не обеденное время, а вечернее, после которого собирались начать демонтаж полуразрушенной церкви.
– Я намереваюсь ехать через Корк[97] из Бристоля[98], – отвечал Найт. – И потом поеду в Дублин.
– Возвращайтесь тем же путем, и погостите у нас немного дольше, – сказал священник. – Неделя – это же ничто. Мы едва успели заметить ваше присутствие в доме. Я вспоминаю одну историю…
Священник неожиданно оборвал себя. Он забыл, что было воскресенье, и слишком уж увлекся будничным направлением мыслей, но ветер вдруг переменил направление, и вечерний бриз раздул колоколом его сутану, коя таким образом попала в поле его зрения и напомнила ему кое-что.
Он тут же отклонил в сторону течение своего повествования, с ловкостью, которой требовал случай.
– …историю о левите[99], что совершил путешествие в Вифлеем[100], из которой позавчера я и взял текст для моей сегодняшней проповеди, это как раз вспомнилось кстати, – продолжал он с интонациями человека, который вовсе и не думал минутой ранее поведать скабрезную историю буднего дня и не размышлял ни о чем, кроме святого воскресенья, на протяжении нескольких недель. – Что получил он в конце из-за своей неугомонности? Если бы он остался во граде иевусейском[101] и не стремился бы так нетерпеливо во град Гиву[102], никаких неприятностей с ним бы не случилось[103].
– Но он к тому времени уже попусту потратил пять дней, – молвил Найт, закрывая глаза на похвальный поступок священника, сумевшего вывернуться. – Его вина была в том, что он первым начал традицию медлить в гостях.
– Правда, правда; мое толкование ошибочно.
– Так что отнюдь не гостеприимство дало название этой истории.
– Словом, ты ничуть не изменился, – бросила в сердцах миссис Суонкорт, ибо она видела почти незаметную перемену в лице ее падчерицы, когда Найт объявил о своих планах.
Найт почти пообещал заехать к ним в гости на обратном пути; но столько неопреденности было в его словах, что ее оказалось достаточно, чтобы в Эльфриде пробудились раскаяние и интерес ко всему, что он делал, на протяжении оставшихся нескольких часов. В тот день второй священник уже дважды совершал богослужение в обеих церквах, и мистер Суонкорт полностью взял на себя проведение в них вечерних служб, а Найт ему помогал, читая вслух поучения из Библии. Солнечные лучи струились сквозь ветхое западное окно и озаряли всех прихожан золотистым сиянием, и Найт, пока читал библейские поучения, был озарен все тем же мягким светом. Эльфрида, игравшая на органе, наблюдала за ним с живой печалью, коя питалась чувством, что очень далеко отстояло от его сферы. Когда он стал медленно читать определенную главу из Библии – отрывок из ветхозаветного описания жизни пророка Илии, – а его голос повышался, когда повествовал о блистательном огненном вихре, о землетрясении, об огне и гласе Божием, и этот звучный глас перекликался с событиями прошлого и столь явно игнорировал само ее существование, что присутствие Найта наводило ее на более горькие мысли о неприступности его сердца, чем то вызвало бы его отсутствие.
В то же самое время, когда она на мгновение повернула голову, чтобы полюбоваться последними лучами заходящего солнца, ее взгляд задержался на фигуре и выражении глаз женщины в западной галерее. То было мрачное унылое лицо вдовы Джетуэй, которую Эльфрида почти не встречала с утра своего возвращения со Стефаном Смитом. Обладая самым мизерным из всех возможных достатков, эта несчастная женщина, видимо, проводила жизнь в странствиях между кладбищем Энделстоу и другим – в деревеньке под Саутгемптоном, где упокоились ее отец и мать.
Она не посещала здешнюю службу долгое время и теперь, казалось, не случайно выбрала именно это место. Из окна галереи открывался прекрасный вид на могилу ее сына – могильный камень был ближайшим предметом в перспективе, коя замыкалась снаружи неизменным морским горизонтом.
Струящиеся солнечные лучи заливали также светом и ее лицо, кое теперь повернулось в сторону Эльфриды, и на нем застыло суровое и горькое выражение, кое торжественность места возвышала до трагического достоинства, кое ему не было свойственно. Девушка вновь приняла свою обычную позу, чувствуя добавочное беспокойство.
