— Мы своего не балуем, — говорят иные родители. — Это мы знаем: баловать нельзя!..
Но чего стоит их требовательность, если в ней нет смысла, нет системы, нет разума.
Не о такой требовательности говорил Макаренко.
Эта сценка в вагоне пригородного поезда может показаться незначительной. Хуже, если она покажется обычной.
На скамье, рассчитанной на троих, сидели двое, — как впоследствии стало ясно, муж и жена. Третье место занимала корзинка. Она могла бы с успехом поместиться в специальной сетке на стене вагона, но этим пассажирам так было удобнее — иметь корзинку рядом, под рукой. Так было спокойнее для них. Вагон постепенно наполнялся, в нем становилось тесно, больше свободных мест для сиденья не было. Если не считать места, занятого корзинкой.
И вот на промежуточной станции в вагон вошел пожилой человек; даже скорее старый, чем пожилой: седые волосы, усталое лицо, палка в руках.
Человек этот остановился как раз возле скамьи, на которой занимала место корзинка. Он ничего не сказал, он только посмотрел, — это был весьма деликатный человек. Он молчал. И владельцы корзинки тоже молчали. Они смотрели куда-то в сторону. Старый человек был для них чужим и ненужным, а корзинка была своя и нужная. У владельца корзинки, крепкого, грузного, с каким-то каменным лицом, руки плотно лежали на коленях. Он не хотел шевельнуть руками для чужого и ненужного ему старика. И старик стоял.
На скамейке напротив сидел мальчик лет четырнадцати, — как выяснилось, сын этих двух пассажиров, тех, что с корзинкой. Конечно, это был школьник. Вероятно, пионер. Мальчик томился. Он смотрел на стоявшего рядом пассажира, на отца, на корзинку. Он слышал, как пассажиры, обращаясь к его отцу, в один голос сказали:
— Надо освободить место…
— Поставьте корзинку наверх…
Но отец молчал, упорно молчал, и по-прежнему смотрел куда-то в сторону. Мать тоже.
И мальчик не выдержал.
Он вскочил, чтобы уступить свое место старику.
Тогда отец поднял на сына тяжелые глаза и сухо, коротко бросил ему:
— Сиди!
И мальчик испуганно сел.
Он, вероятно, хорошо знал цену отцовскому окрику. Он взглянул на мать, но та еще больше поджала свои тонкие бесцветные губы, будто втянула их внутрь. На лице вместо рта был какой-то кривой и брезгливый шрам.
Пассажиры всё же заставили снять корзинку, освободить место для старика. Это было сделано. В сущности всё, что произошло в вагоне пригородного поезда, было действительно только случайным и не очень-то значительным эпизодом.
Но жизнь мальчика в этой семье — не эпизод.
Мы очень много говорим о родительском авторитете. Это бесспорно большая, весьма серьезная тема. Мы хотим, чтобы дети уважали взрослых, старших. Это правильно, — должны уважать.
Но я, каюсь, не хочу, чтобы этот мальчик во всем был послушен своим родителям. И всегда ли, во всем ли они достойны его уважения?
Вот, скажут, договорился, — учит не уважать родителей!
Но я не говорю о всех родителях, о всех взрослых, о всех старших. Я противник категорических и бессмысленных обобщений.
Речь идет об этих двух, с корзинкой.
Они — отец и мать мальчика — рядом с ним, он от них зависит. Они его кормят и одевают. Вероятно, они его по-своему любят. Ведь он принадлежит им, а они любят всё, что им принадлежит: сына, корзинку, квартиру, мебель, деньги…
Потребуйте от них уважения к людям, к старику пассажиру, к сыну, и они посмотрят на вас не то что с удивлением, а с величайшим презрением. Ишь чего захотел! А за что его уважать, старика? Кто он такой? Мы его не знаем! Уважать сына? Да за что его уважать? Он еще не дорос. Пусть заслужит…
Школа, пионерская организация учат быть человеку другом. Но как быть школьнику, пионеру, если в родной семье его учат иному отношению к людям — своекорыстному и злому? Как быть в таком скверном случае? Нужно, должно быть, внушить школьнику мужество встать и уступить место старшему даже тогда, когда отец придавит тяжелым взглядом и скажет: «Сиди!..»
Так должно быть до тех пор, пока эти двое — отец и мать — не станут другими.
Но разве легко стать другими?
Конечно, не легко.
Но ведь не только дети должны становиться лучше, чем они есть сейчас. Все мы должны становиться лучше.
И вот для этих двух с корзинкой стать лучше, возможно, и значит стать другими.
Это. очень сложный и важный вопрос — характер родительского влияния на детей. Его, этот вопрос, следует поднимать не только в тех случаях, тяжелых случаях, когда юноша попадает на скамью подсудимых и когда, в связи с этим, узнают о безответственном воспитании юноши в семье. Тяжела в таких случаях вина родителей и еще тяжелее их беда. Как правило, резкое общественное осуждение плохих воспитателей не вызывает возражений.