Это все несло свой смысл, так как эпоха Просвещения характеризовалась бурно развивающейся экономикой и, вспоминая американскую Декларацию независимости и прав человека, была временем выдвижения благородных идей.
Мы уже говорили, что мотив божественного прощения Фауста звучит в последних двух строках драмы:
Одной из целей Гете при написании этой великой драмы было исследование мифа о существовании гуманизма – найти все, что могло бы помочь человеку открыть свое высшее призвание и жить в соответствии с ним. Говорят, что последнее слово, слетевшее с его уст, было «прогресс». Для него прогресс не был простым и механистическим достижением богатства, развитием технологий. Он состоял также в том, чтобы люди научились осознавать свои величайшие и уникальные способности и таким образом «имели жизнь и имели с избытком»[194]. Именно поэтому он начинает свое повествование мифа о Фаусте с описания Пасхи – времени воскресения Христа.
В произведении Гете присутствует элемент вечности, ощущение правильности интерпретации мифа. Он тянется к божественному – кажется, что он всегда имеет отношение к трансцендентному бытию. С особой ясностью это проявляется в последней фразе: «Вечная женственность / Тянет нас к ней». Мы говорили, что принцип прощающей любви воплощен в образе Гретхен, в «вечной женственности» – силе, которая является выражением веры в то, что «Бог спасет нас»[195]. А это возвращает нас к высказыванию Мефистофеля при его первой встрече с Фаустом: его злодеяния оборачиваются добром. Дьявол оказывается обманут и предан силами, свойственными ему самому. Мотив «преданного сатаны» и «одураченного дьявола» присутствовал в западной теологии и философии на протяжении многих столетий, со времен Оригена. Он явственно проявляется в концовке гетевского «Фауста». Получается, что Мефистофель как минимум прав отчасти, говоря, что он «часть вечной силы… Всегда желавшей зла, творившей лишь благое».
Германия… пьяная от сокрушительных своих побед, уже готовилась завладеть миром… Сегодня, теснимая демонами, один глаз прикрывши рукою, другим уставясь в бездну отчаяния, она свергается все ниже и ниже. Скоро ли она коснется дна пропасти? Скоро ли из мрака последней безнадежности забрезжит луч надежды и – вопреки вере! – свершится чудо? Одинокий человек молитвенно складывает руки: Боже, смилуйся над бедной душой моего друга, моей отчизны!
Великий романист первой половины двадцатого века Томас Манн смог описать присутствующие в мифе о Фаусте деструктивные силы и состояние, характеризуемое отчаянием. Он уже создал хронику буржуазной культуры своей страны – Германии – в романе «Будденброки», в котором тонко подметил стоящие перед современным западным обществом вызовы и проблемы. За это произведение он был удостоен звания нобелевского лауреата. Он также описал болезни Европы в романе «Волшебная гора», вышедшем в свет в двадцатые годы. Но с приходом к власти Гитлера и началом Второй мировой войны Томас Манн – гуманист в высшем смысле этого слова – оказался ввергнутым в глубокие потрясения, связанные с разрушением своей страны и всего Запада. Он нашел новую форму передачи мифа о Фаусте, переведя его в контекст Второй мировой войны – самой большой катастрофы, которую испытал на себе западный мир.
