— Достанешь ампулу, Винсент? Жаль, ведь не достанешь… даже хирургу придется изрядно попотеть, чтобы вынуть ее. Какая ирония судьбы, антидот в тебе, но ты не можешь воспользоваться его силой для исцеления. Отдохни. Твой друг выкопает для тебя теплую червивую кроватку рядом с супругой. Не так ли, Бэл?
Не может быть! Я перевернулся в отчаянии, набирая носом и ртом пригоршню земли и песка. Отплевался, давясь от рыданий. Это действительно Бэл, в руках у него армейская лопата, в глазах — пустота. Он поддел ногой груду дерна рядом с могилой Фамке и начал копать. Киллер любовно ласкает его спину своим взглядом, сегодня он удивительно разговорчив и мил.
— Тебя похоронят заживо, Винсент, но знаем об этом только ты и я. Потеряешь ненадолго сознание и пульс. А очнешься уже в деревянном ящике. Отпевать не будут. Отпевать нельзя, ты согрешил… покончил с собой, изнасилованный местным маньяком, охотником до юных смазливых стрелков из арбалета. Просто не стоило выходить гулять поздно вечером по кладбищу. Ты знаешь, что случается с милыми маленькими мальчиками, когда они пытаются вмешаться в дела взрослых? Они не выдерживают жестокости мира взрослых. И покидают нас, бросают нас всех, уходят в небытие. Господь не принимает самоубийц.
— Но я не убью себя! — выкрикнул я, собравшись с силами. — Не убью! Бэл! Помоги мне!
— Он не услышит тебя, Винсент. Он чужой в этом сне. Он чужой тебе. Он чужой в твоей жалкой постылой жизни. Избавься от нее. Избавься от всего. Избавься от страданий, ты же хочешь этого. А Бальтазар не слышит. Я отнял у него четыре органа чувств. Оставил зрение, но он тебя не узнает. Ты вывалялся в грязи, ты покрыт моей спермой, снаружи и внутри, и в самой глубине твоего тела покоится твое освобождение… но ты сам захотел, чтоб я затолкал противоядие так глубоко, чтоб ни одна живая душа не достала его из твоих кишок.
Тогда я вспорю себе брюхо. Я чуть не выпалил это вслух. Киллер не должен знать, что я сохранил способность думать. Мне нужен инструмент. Его нож! Валяется где-то здесь, выпавший из его рта и наполовину закопанный в мягкий ноздреватый грунт. Скорее, пока он ни о чем не догадался. Скорее. Я разрежу себе прямую кишку, истеку кровью и сдохну от боли, но не умру в гробу, похороненный собственным напарником. Возлюбленным…
Я искал недолго, напоровшись коленом на рукоятку, выдернул нож, он целехонький. Отчистил от земли трясущимися руками. Лезвие красновато блестит, идеально острое, к режущей кромке не пристает грязь. Отлично. То, что нужно. Киллер наблюдает, понимает, но не препятствует. Улыбается. Конечно, это форменный суицид. После вещи, которую я сейчас сделаю, очень мало шансов выжить.
— Ave Maria, милосердная госпожа, — прошептал я, обратившись заплаканными глазами к небесам, и приставил нож к животу. Солнечное сплетение сжалось. — Господь меня не примет.
Я не заорал. Впервые проснулся не от своего крика, а от встревоженного голоса Бэла. Он тормошил меня за плечо. Я спал на его груди, она полностью залита слезами, как и его живот, да и постель местами тоже.
— Стюарт, — он замолчал, хотя губы продолжали шевелиться, произнося один порядком надоевший вопрос. Что снилось… Что мне снилось, мать вашу?
— Это, должно быть, последний, — я невесело усмехнулся. — Я просто больше не выдержу. Не смотри на меня так. Всему есть предел. Сегодня я сдох в тоске, как бродячая собака на помойке. Никому не нужный. Оплеванный. Обесчещенный. Наложил на себя руки под его торжествующий хохот. Дьявол с улюлюканьем поймал мою душу по дороге в черную зловонную яму.
— Замолчи, не сгущай так краски.
— Бэл, буду говорить! Я и правда больше не могу! По какому праву он истязает меня?! По какому праву он врывается в мою жизнь и уничтожает меня?! Уничтожает изнутри, через естество, через мозг! Посмотри, Бэл, он внутри, он топчет меня! Делает, что хочет, распоряжается, где и как хочет! Стоит мне донести усталую голову до подушки — он тут как тут! С набором самых страшных орудий наготове. Я изучал инквизицию, ее одиозных героев и ее отвратительные методы, но, черт возьми, их пытки и рядом не валялись! Не стояли и не метались!!! Кто он такой?! Кто?!
Я был вне себя от боли и ярости и, наверное, долго бы еще надрывал горло и убивался. Бэл схватил меня поперек талии, встряхнул и мрачно указал на ночной столик. Что там?
Очки. Черные, прямоугольные, стальная оправа. На правой дужке запеклась чья-то кровь, на левой — прилип комочек земли. Но этого не может быть. Я растерянно уставился на Бальтазара, как он сможет объяснить их появление? Как?!
— Он обронил их, — голос у Бэла бесстрастный, почти учительский. Мое лицо мертвеет. — Специально. Снял очки, когда ты распорол себе живот. И обменял их на свой нож. Нож ему важнее очков. Он расцепил твою ладонь и втиснул в нее последний трофей. Кровь на дужке твоя, земля тоже с отпечатками твоих пальцев. Твой киллер существует, и он не твой. Завтра вы встретитесь.
