Картинка смялась и рассыпалась.
В голову вломилась резкая боль, музыка отодвинулась за толстые ватные стены, где и умерла, задушенная, а дети улетели, подхваченные ветром, как разноцветные осенние листочки. Но остался свет, пронзительный белый свет и красные кресты. Я не сплю, отдых кончился.
Метровый красный крест смотрит на меня с потолка. Кресты поменьше раскиданы по углам. Финальный мазок оголтелого христианства — массивное дубовое распятие на стене прямо над моей койкой. Я в лапах у Сестер милосердия, не иначе. И в моем мозгу взорвался склад боеприпасов. Я заскулил, хватаясь за виски. В меня что, вогнали пару раскаленных стальных штифтов? Странно, виски целые, но молотком по ним все равно кто-то прошелся. Во рту нагадила стая гиен. А в желудке… только бы не вывернуло. Я не нашел рядом с койкой дежурный пакетик и мужественно проглотил все обратно. Заблевывать чужие хоромы дважды за один день — дурной тон. И некрасиво по отношению к ухаживающим за мной медсестрам… или медбратьям. Кто бы они ни были.
Я пренебрег агонией мозга и осмотрелся повнимательнее. Надписи на оборудовании выполнены на голландском языке, хорошо. Кислородная маска на подушке — немецкая, еще лучше. Я подышал ею немного и нашел силы сбросить ноги вниз с койки. Они не слушаются, и, вообще-то, я их не чувствую. Пол тоже не ощущается. Приплыли.
Я осторожно потоптался в надежде, что легкая зарядка вернет мне конечности, но добился только позорного падения на пол. Ноги благополучно разъехались, собрать их обратно или хотя бы подтянуть к себе не получается. Лежу в нелепой позе размазанного об стекло человека-паука и борюсь с позывами к истеричному смеху. Мог ли я порвать связки? Фигово ничего не чувствовать.
Обо мне вспомнили. В палату въехал столик на колесиках, а за ним притопали с шарканьем ноги санитара в мягких войлочных туфлях. На столике негромко гремит посуда. Завтрак? Ужин? Шприц с лекарством?
Ни то, ни другое. И даже не третье. Санитар выглядит невыспавшимся, мужчина средних лет, небритый и недружелюбный. Улегшись с его помощью обратно в неудобную кровать и свернув шею, я охнул от разочарования. Все судки пустые и грязные, в объедках, он делал обход, забирая их у плотно откушавших пациентов. Мне же не принес ни шиша. Хотя нет, одна алюминиевая тарелка выглядит чистенькой. На ней лежит сложенная вдвое записка.
— Герр, вы меня не видели, ясно? — санитар протянул мне эту бумажку и загремел со столиком на выход. Конечно, мне все ясно. Записка от Бальтазара. Я не видел раньше его почерк, и подписи у послания нет, но я уверен, что это Бэл. Безуспешно сглотнул ежовый ком. Кто бы еще, наплевав на конспирацию, в порыве нежности назвал меня «дружок» и превратил важную директиву в любовное письмо.
«Пощупай матрас у изголовья — в нем спрятан тот самый антидот из сна. Это смесь атропина с гликопирролатом, двадцать пятая лекция твоего вводного курса, вспомнишь детали. Выпей его, а ампулу разбей. Осколки ссыпь в кислородную маску. Потом ступай по больничному коридору налево до лифта и лестницы. Поднимись на последний этаж. Найди там палату №606. Не заходи в нее. Послушай, что говорят. И загляни в замочную скважину. Не выдай свое присутствие, дружок».
Я сделал все, как он велел. После приема противоядия чувствительность к ногам вернулась. Каким бы ни был наркотик, который я купил, как последний придурок, у уличного пройдохи-дилера, похоже, что теперь он окончательно нейтрализован. Мозг превратился из взорванного склада обратно в детский концентрационный лагерь. И память вернулась в объеме, несовместимом с жизнью. Как-то некстати захотелось орать и драться. По пути я встретил своего врача, он проехал со мной в лифте до пятого этажа. Вернуться в палату не убедил, как ни старался. На пятом был ссажен с вывихнутой челюстью. На шестой, то есть последний этаж, я прибыл один. Под дверь 606-й палаты подкрался на цыпочках. И чуть не потерял самообладание.
Из замочной скважины мне приветливо улыбнулись монструозные ботинки. Те самые, из кожи варящихся в адских котлах первосвященников, на экстремальной подошве, с неповторимым переплетением застежек, молний и ремешков. Их обладатель сидел на больничном стуле, закинув ногу на ногу. Напротив стоял еще один стул, но собеседник предпочел стоять. Его одежду или обувь я не увидел, угол обзора не позволил. Зато я его услышал. Потрясающий голос, однажды уже нечаянно подслушанный по громкой связи. Но вживую и без телефонного эха голос командира A. заставил меня сесть с корточек на задницу: колени подкосились.
— Подготовка бойца окончена?
— Проверяю отчет, — шелест переворачиваемых страниц и щелканье компьютерной мышки. Комментировать распознавание второго голоса отказываюсь. У меня глаз дергается, налитый кровью. — Установленная программа перенастройки сердечно-сосудистой и центральной нервной систем воспроизвела не все возможные комбинации напряжения и риска. Но продолжать нет смысла. Я свернул её. Приедем домой, и Аморес вытащит из его затылка чип.
