Люблю. Поэтому и отправлял то смс.
You had to stay. Десятоедыхание.
Бесконечное прокручивание в голове сценариев "если бы", "а что, если" и тому подобного фантазийного словесного дерьма может занимать всё свободное и несвободное время, не принося никаких результатов и не изменяя ни малейшей детали ни в прошлом, ни в настоящем. Будущего в такой ситуации не предполагается. Бесконечность определяет все слова и поступки, сутки длятся несколько месяцев, серое небо и моросящий дождь становятся незаменимым и объективно подходящим фоном для оттенения всего того, что может или не может произойти.
Я стою в растерянности на балконе и смотрю на мокрую от дождя дорогу. Вода вспенивается грязным фейерверком от проезжающих по ней машин, чтобы погаснуть и снова заискрить – весь круговорот занимает не больше нескольких секунд.
Провожу пальцем по зажигалке, воспламеняю её, прикуривая вкусную успокоительную сигарету. Несколько минут спустя я провожу пальцем уже по небольшому кухонному ножу – затем, чтобы пойти с ним в ванную, включить холодную воду, подставить под неё левую руку и сделать три быстрых, не менее успокоительных, чем сигарета, надреза. Глубиной примерно два сантиметра и длиной в три – пять сантиметров. Под водой я совсем не чувствую ни боли, ни того, как нож распарывает мягкие ткани. Дрожь в руках пропадает с первыми каплями крови, а когда приходит время забинтовать раны, обработав их края антисептиком, я пребываю в расслабленном состоянии.
На пять – шесть часов я забываю, что Рыж не со мной и, возможно, со мной уже никогда не будет. Бинты пропитываются кровью так же, как я пропитываюсь мыслями о Рыже после того, как хирург в травмпункте, не задав ни одного вопроса и ни разу не посмотрев искоса или с осуждением, зашивает два пореза из трёх – третий получился совсем неглубоким и зарастёт без помощи ниток.
Если бы я был уверен, что хирург ничем не рискует, я попросил бы его зашить мне глаза и сшить вместе пальцы на обеих руках, чтобы я не смог пользоваться компом и не писал смс с телефона.
– Что же ты сделал со мной, Рэ. Я не боюсь подходить к зеркалу, но я не хочу к нему подходить – кого я там увижу? Кого угодно, но не себя. Заплаканная тощая рыжая девочка, скрывающая порезы на запястьях под рукавами длинной футболки, с огромными мешками под глазами, с разбитыми коленками – даже платье надеть не могу, с отсутствующим взглядом и отсутствующей целью – это не я, Рэ. Я иду на кухню, наливаю воду в чашку, хочу вернуться в комнату, в мягкое кресло, но застываю в дверном проёме, будто что—то забыла, и начинаю плакать. Рыдать, реветь хуже самого несчастного в мире ребёнка. Опираюсь рукой о стену, упираюсь головой в ту же стену и медленно сползаю на пол, потому что стоять уже не могу. Сижу, поджав под себя ноги, и пью холодную воду вперемежку со своими же слезами. Если вспоминаю тебя, то не могу остановиться, пока живот не начнёт скручивать от частоты мышечных спазмов. Разве я заслужила это? Что ты со мной сделал, Рэ.
Примерно неделя прошла в бесцельных прогулках по Москве. От Рыжа было всего два или три сообщения, на которые я отвечать не стал, чтобы не делать отчаяние каждого из нас ещё сильнее и горше.
Я не знаю, правильно ли это будет, какие последствия это принесёт, но и не узнаю, если не сделаю – если не поеду в Иваново, чтобы попытаться увидеть Рыжа и если не убедить её в том, что она заблуждается, так просто увидеть её, увидеть, что она жива. Будет совершенно не важно, произойдёт ли что—то _после_ встречи или нет – мне нужно быть там и смотреть на неё, вдыхать воздух, который _она_ выдыхает, хотя бы несколько секунд – этого хватит, чтобы продержаться ещё какое—то время. Время, которого ни у меня, ни у неё может и не быть.
– Я никуда не хожу. Сижу дома, иногда встаю, чтобы дать денег соседу, собирающемуся в магазин – он купит мне сигарет и чего—нибудь выпить. Я прокурила комнату и всё, что в ней есть. Прокурила и себя, но это совсем не страшно и не важно. Успокоительные лежат под подушкой, я уже потеряла им счёт и не помню ни одного названия. Когда они закончатся, не уверена, что смогу сходить в аптеку за новыми. И нужны ли мне они будут. Рэ, охуевать от любви – это плохо. А одновременно от любви и отвращения – плохо вдвойне, втройне, вдесятерне..нет, плохо настолько, что цифры здесь не работают. Моя голова тоже не работает, будто мозги напрочь выскоблило кислотой. И плавясь вместе с мозгами в той кислоте, я теряю ощущение тебя в моей голове, но не в памяти.
Прикинув, что на поезде ехать долго, я выбрал автобус. Приехал в четыре часа дня на "Щёлковскую", на автовокзале взял билет на ближайший автобус и сразу пошёл на посадку – отправление через 10 минут.
Старый, буквально разваливающийся на ходу "Мерседес". Народу немного – не занята и половина мест. Я занял место с правой стороны перед средней дверью, чтобы, перекинув ноги через поручень, попытаться расслабиться и отключиться, смотря в окно и разглядывая пейзаж, которого раньше не видел.
