Встав с утра пораньше, а если быть совсем уж точным, практически не ложившись, мы основательно позавтракали и вышли к скалам налегке. Мой официальный гардероб оставался на Беркли-стрит, так что Курт отзвонил Фаришам с кратким приказом, и мы должны были заехать в Лондон за вещами. Пройдя сквозь неширокий (в одну машину) пролом в гряде, я тотчас приметил старенький «Опель» гробовщиков, зевнул, предвкушая неторопливую езду, позволявшую без помех дремать на заднем сиденье, но тотчас встрепенулся, завороженный алым блеском поблизости. Пару секунд постоял, ошалело моргая глазами, а потом припустил вперед с восторженным воплем: за побитым жизнью «Опелем» стоял красавец «Ягуар», посверкивая полировкой. Я добежал до машины, обошел со всех сторон, осмотрел, как с волнением осматривают друга, только вышедшего из больницы. Ах ты, мой хороший, верный конь, ах ты, умничка! – думал я, восторженно и благодарно улыбаясь. – Мой красавец, ты подумай, сам в лепешку разбился, а хозяина спас, я ведь фары твои целовать готов за Курта!
Я положил обе руки на капот, потом погладил машину; сколько часов суеверного ужаса, сколько счастливых минут и разговоров, сколько вместе прослушанных песен!
Курт наблюдал за мной с довольной улыбкой, с лукавым блеском в глазах; он слегка ожил, радуясь моей реакции, он явно готовил сюрприз, не зная, чем меня встряхнуть, и сюрприз того стоил!
Я открыл дверь и упал в родное кресло, полез в бардачок и обнаружил там свои перчатки, и уцелевшие в аварии диски, и давно потерянную зажигалку! Вылетев из машины, я бросился на шею Курту, и он закружил меня, целуя, ероша волосы, потом мы замерли, обнимаясь, как прежде, как совсем недавно обнимались, искренне, крепко, боясь разомкнуть руки, чтобы не упустить своего безграничного счастья.
Как прежде. Словно не было этих недель подозрений, боли и вранья, а по-прежнему в мире были я и Курт, и наша близость, и у нас было место, которого быть не должно. И времени – целая вечность.
– Садись, прокатимся, – прошептал мне на ухо Курт.
– Об одном жалею, пингвин, – честно признался я, – что нельзя целовать тебя всю дорогу.
– Садись, придурок! – расхохотался Мак-Феникс, и я полез обратно в машину.
Гробовщики улыбались, глядя на нас, потом кто-то из камикадзе робко попросил милорда не ехать слишком быстро. Мак-Феникс хмыкнул и покачал головой:
– Адрес знаете, парни, там мы вас подождем. Я соскучился по машине.
Мы пристегнулись, и меня вжало в кресло, едва лорд коснулся ногой педали.
Мне показалось, «Ягуар» стал быстрее, или это я расслабился за месяцы разлуки. Мак-Феникс упивался гонкой, улыбался привычной безумной улыбкой и что-то напевал себе под нос. Мне показалось, что я угадал мотив «Your Mistake», но под присягой утверждать не стал бы.
На Беркли-стрит мы были в рекордные сроки, ворвавшись в сонную тишину улицы с оглушительным ревом, от которого здесь успели отвыкнуть. Но инстинкты срабатывали безотказно, и ранние прохожие шарахнулись по тротуарам, норовя вжаться в стены домов, и открытые окна захлопнулись с громким треском, и разбуженные жильцы недовольно выглядывали из-за плотных штор.
Вернулся, мерзавец! – тяжелой волной шло из всех щелей, из падающих портьер и жалюзи, заглушающих звуки. – Вернулся, ублюдок, ничто его не берет!
Хохочущий Курт отпер дверь и затащил меня внутрь; в чисто прибранном холле стояли чемоданы и саквояжи, дежуривший лакей готов был нести их в машину, но Курт лишь махнул ему рукой и практически понес меня в спальню. Нельзя сказать, что я сопротивлялся, просто он шел так быстро, прыгая через ступеньки, что я не успевал. Мы упали на кровать, сдирая одежду, точно и не трахались каких-то семь часов назад, мы целовались как безумцы перед казнью, я мог только стонать под его руками, а Курт шептал, шептал, точно молитву или заклинание:
– Джеймс! Джеймс!
Потом мы лежали нос к носу и тихо смеялись, сцеловывая капли пота, и руки Курта были для меня вновь обретенным раем. Мне было легко, настолько, что я, отважившись, спросил:
– У нас все хорошо?
– Ну, вроде да, – с улыбкой согласился Курт.
– У нас все будет хорошо?
– Конечно, – беззаботно ответил милорд, и внезапно сильная рука оттянула мне волосы, заставляя запрокинуть голову: – Если ты перестанешь мне лгать, Патерсон. Если перестанешь утаивать информацию и строить козни, считая себя самым умным.
Было чертовски больно, я ткнул его кулаком под ребра и, паясничая, пропищал:
– Мой повелитель, пусти, я больше не буду!
– Снова врешь, пингвин, – хмыкнул Курт, разжимая пальцы. – Всегда врешь, недоговариваешь, изворачиваешься. Неисправимая птица.
– Что ты хочешь знать? – прямо спросил я, кладя голову ему на плечо и потирая затылок.
– Том Коннерт, – так же прямо ответил Курт.
Я рассказал, что знал, не спрашивая об источниках информации.
– Забавно, – подытожил мой рассказ Мак-Феникс.
– Что ты об этом думаешь? Кому понадобилось прятать тело? Зачем было прятать его так по-глупому?
– Ну почему «по-глупому»? – удивился Курт. – Очень умный ход, просто нашли его не вовремя.
– Умный? Объясни, что в нем умного, милорд!
