– Бедный Джеймс, а с виду сообразительный парень. Это консервация улики, мой милый.
– Что?!
– Ладно, я объясню на пальцах. Коннерта утопили. Потом труп отловили и спрятали в надежное место. В воде с низкой температурой, защищенное от крупных плотоядных гадов тело продержалось бы до нужного дня, и его «случайно» обнаружили бы у побережья. Бедняге Тому сунули бы в руку, в трусы, в рот, куда угодно, некую «улику», которая «по чистой случайности» уцелела в воде. Один шанс из тысячи, Патерсон, и правосудие торжествует.
Я помолчал, мысленно признавая его правоту.
– Возможно, – продолжал кровожадный Курт, – его и убили не сразу, очень уж резво шла по следу полиция, взбаламученная Робом Харли. Стукнули камнем по голове, припрятали на яхте, помучили, а уж потом…
Я взглянул на лорда и ткнул его в бок, чтобы не щурился от кайфа, сочиняя сценарий страшной мести. Раньше надо было сочинять! Он скосил на меня глаз и обиженно фыркнул: мол, и помечтать нельзя. Но улыбнулся, расслабился, ткнулся губами мне в щеку.
Я спросил:
– Я могу передать это Слайту?
– Можешь, – великодушно разрешил Мак-Феникс. – Ты ведь всегда так поступаешь.
– Курт, я…
– Стоп! Теперь о том парне с фотографии. Кто он?
– Брат Софи Даньер. – Пока я пересказывал диалог, записанный на флешке, Мак-Феникс пару раз досадливо поморщился, где-то согласно покивал головой, вздохнул:
– Харли предупреждал, что с Соф дело нечисто, и Харли знал, о чем говорил. Вот что им всем от меня нужно, Патерсон? Живу себе, никого не трогаю. А рядом вечно крутятся какие-то шавки, полагая, что так запросто урвут себе кусок! Ладно, к черту. Теперь о Слайте. Зачем он едет в Шотландию?
Я прояснил и это. Курт встретил известие настороженно:
– Значит, Анна готовит бойню.
– А ты?
– Я просто считаю варианты.
– Мне остаться и не ломать стратегию?
– Поздно пятиться, Патерсон, я включил тебя в схему. К тому же… Я хочу показать тебе замок. Я не прав, это чертовски опасно для меня… для нас, но я не могу больше терпеть.
Мы помолчали, ласково касаясь друг друга, и я таял от очнувшейся нежности в стальных глазах Курта. Пингвин, милый мой пингвин, как я тосковал без этого нежного бархата!
– Что с тобой творилось, Джеймс? – тихо спросил Мак-Феникс. – Ты меня напугал.
– Я и сам испугался. Я решил, ты мне изменяешь.
– С Тимом? – он иронически поднял бровь.
– Не знаю. С кем-то. С целым миром. Ты просто стал другим, милорд.
– Ситуация изменилась. Но ты-то тут причем?
– Нет, пожалуйста, не ври мне, Мак-Феникс. Что случилось после нашего возвращения с Аляски? Что с тобой стряслось, с чего тебя понесло ночью к морю?
Он помолчал, кусая губы, потом признался:
– Тогда… Я прочел твое письмо. Но ты не думай, – заторопился он, когда я попытался отстраниться, чтобы заглянуть ему в лицо, – я это пережил, все хорошо, Джеймс, правда.
– Какое письмо? – С недоумением спросил я, лихорадочно перебирая в уме свою корреспонденцию за тот период: – Ты вскрыл мою почту, Мак-Феникс?!
– Да не твою, – досадливо отмахнулся Курт. – Хейра. Пролистываю иногда, мне интересно, истории про психопатов, его советы. Но… Ты действительно считаешь меня таким чудовищем, как описал? Послушай, Джеймс, возможно, я не могу дать столько тепла, сколько ты хочешь, но… Там, на Аляске, я очень старался, ну что я опять сделал не так?
У меня перехватило дыхание, так резко сжало сердце, пришлось сделать пару жадных вдохов-выдохов, весь текст кошмарного письма проплыл перед глазами, строчка за строчкой, и я увидел, как оно светится на макбуке Курта, и как Курт его читает, и пытается осознать, пытается закурить и, не выдержав, срывается прочь из дома, в стужу и ветер. Я вспомнил, как он стоял на берегу, само отчаяние, и черт возьми, это было больно, больно даже мне, а он… Дурак, дурак! Курт приподнялся, обеспокоенно вглядываясь в меня, но я толкнул его, перекатился, вжимая в простыни:
– Идиот!! – Я даже говорить нормально не мог, шипел, звуки выходили, с трудом продираясь через горло. – Я просто убью тебя, придурок! Да как тебе в голову пришло, что это о тебе, как ты подумать мог, что я способен так… о тебе… о нас!! Ну что за идиот!
– Джеймс, Джеймс, ты что? – Курт не пытался вырваться, и на его предплечьях должны были остаться синяки от моей хватки, но он вслушивался в мой бред, бледнея все больше, в его глазах мелькнуло что-то, похожее на слезы, тогда я склонился над ним, сцеловывая их, и продолжал шипеть змеей:
– Это был гипотетический случай, слышишь ты, математик чертов, попытка решить уравнение при максимально неблагоприятных условиях!
Курт закрыл глаза, я покрывал поцелуями его лицо, шею, краткими, истеричными, неразборчивыми, просто тыкался губами, куда доставал, и все шептал, ругал его и сам чуть не плакал, оттого, что он такой дурак и я такой осел, ну в самом деле, додумался, нашел время написать коллеге! А после сам же напридумывал черт знает что!
