– Блядь! – он чуть обмяк от накатившего облегчения, потом сжал руки, обнял так, что хрустнули ребра: – Ну ты и придурок, Джеймс Патерсон, Господи, за что мне все это!
– За честную безгрешную жизнь! – не смог удержаться я.
Он нервно рассмеялся, потом ослабил хватку и прошептал мне на ухо:
– Трахни меня, писатель хренов, давай, заставь кричать, хочу почувствовать тебя внутри, поверить, что ты мой, что ты со мной…
Я не заставил себя упрашивать. Я сделал все, как он хотел, мой парень, мой глупый, подозрительный мальчишка, я шептал всякую нежную чушь, вставляя ему до упора, и бранился, и просил прощения, и он поверил, он очень хотел мне поверить. Простил. И когда мы оба пришли в себя, он улыбался, как прежде, благодарно целовал меня – как прежде, смотрел – как смотрел на Аляске, и у меня было чувство, что мне отпущены многие грехи.
И я его простил, поверил, не мог не поверить, все было логично и правильно, вполне в стиле Мак-Феникса, теперь я восхищался его выдержкой, его сумасшедшим желанием остаться рядом со мной. Он не сорвался, как срывался раньше, не считая той краткой вспышки у моря, конечно, скверный характер брал свое, он отыгрывался на мелочах, ведь я обидел его, наделив массой «лестных» эпитетов в том чертовом письме. Но он перетерпел, и я был ему благодарен.
Жаль, что в главном он мне солгал.
Мне снова померещилась любовь, а он всего лишь поигрывал пешкой, готовясь сделать ход. Он видел партию иначе, но пешка сама ткнулась ему в ладонь, и он включил ее в схему.
Я был в игре.
Через пару часов я пришел к выводу, что «фениксы» нарочно выбрали длинный маршрут и проползли его черепашьим шагом, чтобы дать нам возможность выяснить отношения. Мы успели натрахаться, наговориться, привести себя в порядок и собрать необходимые мелочи вроде шахмат и книг, когда в дверь позвонили, и один из охранников сообщил милорду о полной готовности. Лакей погрузил чемоданы в багажник, мы весело уселись в «Ягуар»; примирение с Куртом создало иллюзию пикника, увеселительной прогулки, впереди у нас была долгая дорога через всю страну; Мак-Феникс, улыбаясь, поставил диск моих любимых «Sister Hazel», и только пистолет в кармане пальто напоминал, что развлечение предстоит сомнительное.
Эта чудесная дорога на пикник.
Скорость, незатейливые песни о любви, которым подпевали в два голоса, непередаваемый, надрывный тембр солиста; остановки в маленьких придорожных ресторанчиках, ожидание заказа, и пальцы Курта, ненароком гладящие мою кисть. Безнадежно отставшие «гробовщики», и целый мир, ложащийся под колеса алой рычащей молнии, хищного зверя с двумя пингвинами в кожаной утробе.
Города и деревеньки, и замки в боковом окне, в зеркале заднего вида; они проносятся мимо, оставляя на сердце мимолетный отзвук, а мы мчимся вперед, в земли предков Мак-Феникса, под протяжные звуки волынки, через Глазго, мимо Лох-Ломонд по вересковым пустошам к горам и свинцовому морю, к угрюмому замку в скале над прозрачным озером.
Во время своих путешествий по Шотландии я ни разу не добрался до замка Дейрин, официальной резиденции Бьорков, хотя туда пускали туристов. Зато я был в Инверари, чем похвастался Курту, и он специально сделал крюк, чтобы перекусить на берегу Лох-Файн, любуясь святыми для Кэмпбелла видами. А затем мы вернулись на трассу и поехали дальше, за Форт Уильям, еще глубже в Хайленд, ближе к морю, вдоль залива до небольшого плато, и я вскрикнул от восхищения при виде суровых башен и шпилей, вздымающихся к самым небесам. Пошел снег, завьюжило, нагнало с моря, и огромные влажные хлопья полетели на землю, пробили, встревожили стальную гладь Лох-Эллер, точно белым налетом покрыли, словно травящий раствор коснулся клинка, оставляя замысловатые узоры.
Мак-Феникс и я стояли, прислонившись к «Ягуару», под этой снежной увертюрой, и сигарета тлела в опущенной руке Курта, дотронувшись, я почувствовал дрожь этой сильной руки, придвинулся ближе. Глядя на изумительный пейзаж, больше сходный сейчас с литографией, я и сам почувствовал себя Кэмпбеллом, Бьорком, я любил эту землю, любил эти стены, я словно вернулся домой. Это чувство захватило меня еще в Инверари, но откуда-то родилось во мне ощущение сопричастности, и отнюдь не потому, что я спал с одним из властителей этой долины.
Снегопад ушел, словно кто-то опрокинул на наследника благую меру риса и белых лепестков, но вот дунул ветер с залива, и снежная туча умчалась дальше, седые космы ее перестали цеплять высокие шпили; нежданно новый порыв разодрал жемчужную облачность, и в просвет, напоминающий меч, хлынули потоки зимнего закатного света, краска вытекла с щедрой палитры, залила башни и озеро, и голову Курта, в чьих волосах снежинки засверкали герцогской короной.
