Именно Анина не то врожденная, не то приобретённая со временем способность услышать, почувствовать и распознать настоящее и потянула её к чернобородому парню с гитарой при первой же встрече. Когда он читал свои стихи, у неё внутри зарождалась музыка, когда он пел свои песни, она не могла не подпевать вторым голосом. Ане пелось легко всегда, с самого детства. И хоть она привыкла солировать, но так легко как с ним вместе, ей не пелось никогда. Так и сложился их дуэт. Аня долгое время верила, что творит наравне с мужем. Её низкий, грудной, волнующий голос не только вторил тенору, он оживлял любую его песню, отдавая ей каждый раз кусочек своей души. На самом деле, творил он, с каждым годом всё лучше и лучше, изысканнее, сложнее, разнообразнее, находя всё новые и новые формы.
Прошли годы, они стали реже петь дуэтом. В его новых, мужских, сильных песнях не было места для женского голоса. Аня была первой, которая почувствовала это нутром, посторонилась, гордо заняла место Музы рядом с Поэтом и забросила шарф подальше в шкаф, чтоб не раздражал.
Вот уже несколько лет, как Аня и вовсе перестала петь, и даже на редкие просьбы старых почитателей спеть дуэтом отнекивалась, выдумывая на ходу новые причины. Не признаваться же всем подряд, что голос она почти потеряла и что он не звучит и не зазвучит как прежде… Со временем зареклась, что больше никогда не выйдет на сцену и успокоилась.
Всё было бы, как она наметила, если бы она не вытащила сегодня из шкафа этот памятный шарф… Внезапно - как нахлынуло! И ностальгия, и молодость, и люди, и их дуэт…
Аня вышла в гостиную, замотанная в шарф Пауля Клее поверх домашнего платья для уборки, и на немой вопрос в глазах мужа, ответила: «Это ведь тот самый шарф, помнишь? Я сегодня уборку в шкафу затеяла… Он соскользнул прямо мне в руки, словно на сцену просится… а внутри меня - музыка…
Послушай, ты не мог бы достать сейчас гитару? Давай, я ещё раз попробую, с тобой вместе, как когда-то…»
ЧУЖОЙ ПРАЗДНИК
- Фирка, возьми трубку, - проорал автоответчик. - Я знаю, что тебе надо пройтись после вчерашнего вечера, а мне скоро на работу. Мы ведь договаривались! Фира!
Оглушительный голос подруги наконец-то затих, но успел разбудить Фиру от тяжёлого похмелья. Голова была чугунной, во рту всё пересохло, ноги как колоды, даже пошевелить тяжело, не то чтобы встать с постели. Да какое там пройтись, водички бы попить, – вскричало похмельное нутро. «И что это за манера, будить человека в 6 утра. Договаривались… Я что, могу помнить, о чём мы договаривались? Анька, конечно, хороший заботливый человек, но… и потом, сколько раз можно повторять, чтоб она не называла меня Фирой… подумаешь, привыкла с первого класса. Нет у неё никакой деликатности или хоть элементарного такта».
Она ненавидела своё имя. Фира Рабинович - ухитрились же родители клеймо поставить с рождения… При первой возможности она стала Фаиной. Не бог весть какое улучшение, но всё-таки получше, чем Фира. Для американцев она стала Fay Rabin. Неплохо бы выглядело имя на обложках её книг…
Фирина свекровь всё равно ухитрилась однажды съязвить: «Что бы ты ни выкручивала, от своего «фэ» никуда не денешься». Только Лёнчик её принимал, такой как есть. Может этим он её и взял, когда она ещё в седьмом классе строго ему наказала - зови меня Феей. Лёнчик безропотно согласился и добивался своей доброй феи ещё много лет. Ждал и тогда, когда она уехала поступать в литературный институт, и когда вернулась домой ни с чем, ждал, пока она не сдалась и не вышла за него замуж. Хороший он всё же был, заботливый, и всегда всё - в дом: и для неё, и для детей, и для внуков…
Говорить, конечно, было особо не о чем, никак он не дотягивал до её уровня, но всю жизнь поддерживал её творческие поиски. Здесь, в Америке, он тоже всё взял на себя и только ждал в ответ, чтоб его приласкали. А ей и не жалко было вовсе – погладит его лениво лишний раз и простонет три минуты под его большим, но вялым телом – невелика плата за удобство. И никогда, она не дала ему понять, что с ним она попросту фригидна.
