– Дальше: приказ на арест Точисского – мое дело. Когда я передам вам ордер, то несколько раз повторю о том, что не должно быть пролито ни единой капли крови. Ни единой!
– Понятно! – вдумчиво ответил Пичугин.
– Что тебе понятно?
– Ни единой капли крови…
– Ничего тебе не понятно! Точисский должен быть убит при попытке к бегству, а попутно чем больше вы перестреляете большевиков, тем лучше.
– Но, Алексей Кириллович… – трезвея, проговорил Пичугин. – Блюхер придет – и тогда нам голов не сносить…
– Какой Блюхер? Вы знаете, что в Москве восстание левых эсеров? Совнарком арестован! С минуты на минуту выступит Муравьев… Командующий фронтом! А вы – Блюхер… Забудьте это имя!
…Точисский встал со стула, нервно одернул пиджак, разгладил бороду и усы, окинул глазами собравшихся. Подперев щеку рукой, на предревкома холодно смотрел бритоголовый Иван Каширин; откинувшись на стуле, откровенно враждебно щурился, поблескивая стеклами пенсне, Енборисов, а вся его свора – Пичугин, Каюков, Зобов – кажется, только ждала сигнала, чтобы броситься и начать рвать зубами. Что-либо говорить этим замаскировавшимся белогвардейцам бессмысленно, но говорить нужно, хотя бы для главкома Каширина, который не догадывается, что стал невольным орудием в руках этих тайных дутовцев.
– Товарищи! – ровным голосом начал Павел Варфоломеевич. – Сегодня нам нужно решить один важный, я бы сказал, жизненно важный вопрос. Так дальше продолжаться не может: политическая работа в отрядах ослаблена донельзя, казаки пьянствуют, бесчинствуют. Ко мне вчера приходила работница, которую избили ваши, товарищ Пичугин, верхнеуральцы, а проходивший мимо командир она, к сожалению, не смогла назвать его фамилию – поощрил пьяных негодяев. И главное: у меня сложилось впечатление, что кому-то очень нужно, чтобы между ревкомом и командованием отрядов возникла откровенная вражда. И я назову фамилии людей, которым нужна эта вражда…
– А чего ж не назвать! – крикнул Пичугин. – Тебе, сволочь, и нужна. Пока мы здесь будем доказывать, что в военное время власть должна быть у главнокомандующего, пока будем митинговать, ты прихватишь народные пять миллиончиков и дернешь к Дутову…
– Да как вы смеете?..
– Не перебивать… Правда глаза колет…
– Так это же вы перебиваете! Дайте Павлу Варфоломеевичу сказать! возмутился кто-то из ревкомовцев.
– Он верно говорит – никакой дисциплины у верхнеуральцев. Мои ребята возмущаются! – Это вступил в спор начальник штаба белоречан Горшенин.
– Дисциплина? – не давал продолжить Точисскому Пичугин. – Хватит с нас старорежимных порядков. Может, еще погоны заставите нацепить? Мы армия свободных борцов за революцию, а не серошинельная скотина…
– Вы, кажется, в прошлом офицер? – с иронией поинтересовался Точисский.
– А ты меня прошлым не коли! Иван Дмитриевич – тоже в прошлом фронтовой командир, но он бьется за мировую революцию, а ты, сволочь, только и думаешь, как предать ее и народные деньги в свою нору затолкать!
– Что-то не дают вам покоя эти пять миллионов, Пичугин. Не вы ли на них и прицелились! – усмехнулся Точисский…
– Да я тебя…
– Сядь на место! – резко крикнул молчавший до этого момента Иван Каширин. – Прекратить балаган. На сегодняшний день, товарищ Точисский, власть – это мы, потому что за нами сила. Двоевластие в нынешней обстановке подобно смерти, поэтому я приказываю сдать все ценности и оружие; все отряды, которые находятся в вашем распоряжении, переходят в мое оперативное подчинение, вся власть в городе и округе переходит в руки главного командования. Вам ясно?
– Нет, неясно! Я отказываюсь подчиниться такому чудовищному приказу. Думаю, члены ревкома меня поддержат…
– Павел Варфоломеевич прав!.. Нельзя же так!.. В конце концов вы пришли к нам в город, а не мы к вам! – поддержали ревкомовцы.
– Не подчинитесь – примем меры! – ленивым голосом отозвался Енборисов.
– Расстреляем к чертовой матери! – подхватил Пичугин.
– Кого расстреляете, большевиков! – вдруг сорвался державший себя в руках Точисский. – Иван Дмитриевич, как вы терпите вокруг себя этих перекрасившихся контрреволюционеров!
– Кто контрреволюционер – нам теперь ясно! – вмешался Каюков. – Ты и есть контра…
Заседание закончилось поздно вечером. Перед тем как уйти, сгорбившийся, осунувшийся Точисский подошел к Каширину и усталым голосом проговорил:
– Не думал я, Иван Дмитриевич, что такой решительный и умелый командир может быть таким безграмотным в политическом отношении. Я уверен: Николай Дмитриевич никогда бы так не поступил…
– Я своему брату не пастырь… – недовольно ответил Каширин и отвернулся.
Точисский отправился домой, а проводить его вызвался рабочий-большевик Березин. Когда они вышли, Енборисов подсел к задумавшемуся Каширину и сокрушенно сказал:
– Не вовремя, очень не вовремя весь этот раздор. Мне казалось, что Павел Варфоломеевич – человек более здравомыслящий.
– Ничего, – отозвался главком, – у него целая ночь впереди: подумает и согласится с приказом.
