– А вот и наш старый друг Паша!.. Садись с нами, Паша. Ну-ка, пацаны, подвиньтесь, уступите место нашему грамотею…
Я сел к костру рядом с Сянькой. Он что-то невнятное буркнул и отодвинулся от меня. Кривой заметил это:
– Ты что, Сяня? – Ласковый голос Васьки выражал удивление.
– Не буду я… с Фенимором…
– А чего так?
Сянька втянул голову в плечи и молчал.
– Что, Сяня? Говорят, Паша обидел тебя? – по-родному, с пониманием поинтересовался Васька.
Сянька втянул в нос изумрудную соплю и отвернулся, продолжая напряженно молчать.
– Вишь, обижаются на тебя пацаны, Паша… Обижаются, – укоризненно, по-отцовски попенял мне Кривой. – Говорят, Паша, что это ты стуканул молдаванам, что пацаны пойдут на бахчу.
– Это неправда! Шмаркатый с Васылем сами полезли, и их поймали. Меня не было с ними! – переходя на крик, пытался я оправдаться.
– Да ты не кричи… Не был так не был… Разберемся. – Голос Кривого звучал по-семейному миролюбиво. Он по-прежнему изображал заботливого родителя, но делал вид, что знает нечто такое, что другим не дано. – Разберемся!.. А стукачам наш Сяня еще покажет… Правда, Сяня? – Похоже, что Кривой науськивал Шмаркатого на меня.
Обеденный перекур с дремотой продолжался.
Васька Кривой завернул свою знаменитую козью ножку и, крепко затянувшись махорочным дымом, вдруг предложил:
– Давайте попросим нашего Васятку сплясать нам вприсядку.
Васыль сидел в стороне понурый. Плясать он не мог: после пыток в камышах раны еще не зажили.
– Ну, Трындысыль, изобрази что-нибудь.
Видя, что деваться некуда, Васыль еще немного для порядка пожеманился, но, как прирожденный артист, конечно, не мог удержаться от соблазна покрасоваться перед публикой. И в очередной раз отчебучил-таки серию картинок с сербиянкой.
Народ стонал от избытка сексуальных образов.
Под конец артист пропел скороговоркой:
Половозреющая публика рыдала от восторга и исходила слюной.
Когда овации улеглись, Кривой выступил с новой инициативой:
– Давайте, хлопцы, сыграем в игру «баба-орба». – Надо отдать должное, потенциал дьявольской изобретательности у Васьки никогда не иссякал.
Поскольку никто не знал, что это за игра, Кривой стал объяснять:
– Сначала выбирают водилу. Ему завязывают глаза, чтобы ничего не видел, ставят в центр круга, крутят, чтоб закружилась голова, и дают в руки палку. Все отбегают, но не далеко, и дружно кричат: «Баба-орба, баба-орба», что значит «слепая баба». Водила, он же «баба-орба», должен бросить палку. В кого попадет, тот становится «бабой-орба». Потом все как в сказке: чем дальше, тем интереснее.
Все было понятно. Стали играть.
Раз за разом в круг становились то Иван, то Адаська, то Ленька Драган. Им завязывали глаза старым шарфом и несколько раз заставляли крутиться вокруг собственной оси. После этого все отбегали и начинали кричать «баба-орба», и каждый из водил пытался бросить палку в тех, кто кричал. Но, оказывается, сделать это было не так-то просто из-за головокружения. Например, Иван дважды брал в руки палку, но тут же, спотыкаясь, падал, как пьяный, и только в третий раз у него получилось: попал в Адаську.
Игра была простой и казалась довольно примитивной. Но вскоре выяснилось, что в ней была одна ма-а-аленькая хитрость… Точнее,
Никто не обратил внимание на то, что Васька Кривой отошел в сторонку, снял штаны и справил нужду по-большому. Ну, бывает, подумалось, приспичило человеку…
Кривой так же незаметно вернулся в круг с палкой в руках. В это время водилой был Сянька Шмаркатый. Все шло как обычно, Сянька с завязанными глазами, шатаясь, дважды пытался бросить палку и дважды, шатаясь, падал.
А когда в третий раз ему завязали глаза и начали снова крутить, ко мне подковылял Васька и, по-свойски подмигнув как старому приятелю, быстро сунул мне палку, наказав:
– Подай Сяньке!
Все пастушье сообщество дружно заорало: «Баба-орба, баба-орба!», и я, как было велено, не глядя сунул палку в Сянькину руку и… тут же понял, что делать этого не следовало: другой конец палки был измазан человеческим калом.
Я заметил это слишком поздно.
