– Привет, Сяня! – выбрал я наиболее джентльменскую форму обращения.
Он был все того же роста, что в отрочестве, но сильно раздался в плечах, цилиндрическая голова, стриженая под ноль, по-прежнему была втянута в плечи, он все больше склонял ее влево.
Я достал «беломорину», закурил и предложил ему.
– Нет, нет! – замахал он руками. – Мы не курим.
Я забыл, что их семья – сектанты: табака не курят, вина не пьют.
Держался Сянька уверенно, говорил баском:
– Говорят, ты на учителя учишься?
– Да, учусь.
– У учителей же маленькая зарплата.
– Ну, что будет – все мое. Проживу!
– А я закончил семь классов и дальше дело не пошло.
– Жаль.
– Не-е-ет, я не жалею. Выучился на шофера, у меня второй класс. Хорошая зарплата, всегда есть калым. – Кажется, он начинал хвастаться: – Образованных дураков много, а хороших работяг мало.
Где-то я уже слышал подобные суждения: о передовой роли работяг и гнилой роли говнистой интеллигенции.
– Значит, ты считаешь, что грамотеи не нужны?
Сянька на секунду задумался: видать, так вопрос перед ним не возникал.
– Нет, – сказал он. – Вроде бы нужны. Но больно много он них мороки. – Ну, не Шмаркатый, а философ Ницше и доктор Геббельс в одной упаковке.
– Вот ты, – ткнул он пальцем в меня, – все читаешь-читаешь, всю жизнь учишься, а чего добился? Какой с тебя толк? – Самоуверенность, если не сказать беспардонность, Сяньки сегодняшнего явно не вязались с его прежним обликом.
Да, действительно, подумалось, какой с меня толк?
– Ну, может, еще что-нибудь из меня выйдет…
– Может, – нехотя согласился человек, которого долгое время я считал дефективным. – А из меня уже вышло то, что нужно. – И он самодовольно засмеялся, обнаружив наконец-то свое превосходство надо мной, грамотеем-неумехой, и дернулся рукою в мою сторону, по-видимому, желая покровительственно похлопать меня по плечу, но на полпути что-то его остановило.
– Йедем дас зайнен! – заметил я.
– Что? – не понял Сянька.
– Так было написано на воротах немецкого концлагеря Бухенвальд: «Каждому – свое!»
– А-а-а… А ты откуда знаешь?
– В книжках читал.
– Врут твои книжки. Брешут. – Ну что ж, такое мне тоже доводилось слышать раньше.
Собственно, говорить больше было не о чем: общего прошлого у нас почти не было, если не считать нескольких, не очень приятных, эпизодов. Но с моей стороны было бы бестактным напоминать о том, как его дразнили и забрасывали камнями пацаны и как наказали и обещали кастрировать охранники бахчи.
– Слушай, – вспомнил я, – а как поживает наш друг Васыль, знаток поэзии Баркова?
Сянька задумался и философски поведал о том, что вот кому в жизни не повезло, так это Трындысылю: он всегда подворовывал понемногу, его ловили и ненадолго сажали. Но недавно он попался по какому-то крупному делу и получил большой срок. Сидит.
Жаль. Обстоятельства часто бывают крутыми, случается, ломают человека. Но все же каждый выбирает свою дорогу сам. Так я считал.
Я собрался было идти, но вдруг мой собеседник напыжился – ему, наверное, казалось, что теперь он имеет право смотреть на меня свысока, – и, широко расправив грудь и устремив на меня горделивый взор, промолвил, четко печатая слова:
– А помнишь, Фениморка, как я гонял тебя вокруг озера, а ты тик
И на глазах стало происходить чудо преображения облика Шмаркатого. В одно мгновение крючковатый нос его стал похож на клюв кобчика – охотника за цыплятами и сусликами. Хищник, казалось, вот-вот будет готов сложить крылья, камнем кинуться с небесной высоты на свою добычу и, схватив когтями, долбануть ее острым клювом.
В его круглых глазах начали загораться угрожающие огни, и он вплотную приблизился ко мне.
Помнил ли я?
Конечно, помнил! Помнил и всегда знал, что то была – не лучшая страница моей биографии.
Знал и то, что все что было – давно поросло быльем.
А Шмаркатого, оказывается, его подвиг у озера вдохновлял многие годы. По-видимому, те догонялки были наивысшим достижением в его жизни и пусть не полной, но почти – победой над неповерженным, но все же драпающим противником…
Оказывается, память о былом продолжала его будоражить и питать агрессивной энергией его организм.
Вот откуда этот горделивый взгляд!
Во-о-она!..
Жажда мщения не ушла, а, оказывается, продолжала тлеть в его цилиндрических мозгах.
Меня, однако, старые воспоминания больше не тревожили.
Я спокойно посмотрел прямо в Сянькины расширенные от напряжения зрачки, и он… резко отпрянул. Желтые огни в его глазах начали гаснуть. Черный клюв поник…
– Ты бы еще с пистолетом погнался тогда за мной.
Лицо Сяньки снова стало обычным и деловым:
– А что – если понадобится, можно и с пистолетом. Хочешь, и тебе достану. Могу…
– Нет уж. Я как-нибудь так.
– Ну, давай учись, набирайся ума, – снисходительно напутствовал меня Шмаркатый.
