А они продолжили движение по пыльной дороге на юг, опять вдвоем на коне Билли. На взлобках впереди клубилась пыль, придорожные акации гнулись и посвистывали на ветру. Ближе к вечеру потемнело, и дождь заплескал по грязи и затарахтел по полям их шляп. Встретили на дороге троих всадников. Лошадки дрянь, упряжь и того хуже. Когда Билли оглянулся, двое из них оглядывались на него.
— А ты бы узнал тех мексиканцев, у которых мы отбили девчонку? — спросил он.
— Не знаю. Не думаю. А ты?
— И я не знаю. Нет, наверное.
Льет дождь. Едут дальше. Через минуту Бойд и говорит:
— А вот они бы нас узнали.
— Н-да… — сказал Билли. — Они бы, пожалуй, узнали.
Втягиваясь в горы, дорога сузилась. Вокруг бесплодная пустыня, поросшая чахлой сосной; редкая и грубая трава на луговинах для поддержания сил коня малопригодна. На крутых подъемах по очереди спешивались, пеший вел коня под уздцы или просто шел рядом. Вечером разбили лагерь в сосняке, причем ночи опять пошли холодные, а когда приехали в город Лас-Барас, не ели уже два дня. Пересекли железную дорогу и поехали вдоль длинных глинобитных пакгаузов с земляными погрузочными платформами; на дверях вывески:
— Ату его, Шутер, — сказал Бойд.
— Да ну, ч-черт… — сказал Билли.
Поели в заведении, которое в этих диковатых краях считалось как бы кафе. Три столика в пустой комнате без обогрева.
— По-моему, на улице теплей, чем здесь, — сказал Билли.
Бойд поглядел в окно на коня, стоящего на улице. Заглянул во внутренние помещения.
— А ты уверен, что здесь вообще открыто?
Через некоторое время из задней комнаты вышла женщина и встала перед ними.
— Я не ем козлятины, — сказал Билли.
— Я тоже.
Женщина кивнула и удалилась.
Бойд сидел, зажав руки между колен — грел их. Снаружи по улице плыл синеватый дым. Прохожих не было.
— По-твоему, что хуже — холод или голод?
— По-моему, хуже, когда и то и другое.
Вернувшись с тарелками, женщина поставила их на стол и, обернувшись, произвела в сторону витрины жест, будто кого-то гонит. У витринного стекла стоял пес, заглядывал внутрь. Бойд снял шляпу, махнул ею в сторону окна, и пес исчез. Он снова надел шляпу и взялся за вилку. Женщина сходила на кухню и вернулась с двумя кружками кофе в одной руке и корзинкой с кукурузными тортильями в другой. Бойд что-то вынул изо рта, положил на край тарелки и принялся изучать.
— Что такое? — сказал Билли.
— Понятия не имею. Похоже на перо.
Они растерзали свои энчилады на части, пытаясь найти внутри их что-нибудь съедобное. Вошли двое мужчин, поглядели на них и сели за самый дальний столик.
— Ешь фасоль, — сказал Билли.
— Угу, — согласился Бойд.
Ладно, собрали в растерзанные тортильи фасоль, съели, стали пить кофе. Двое мужчин за задним столиком сидели тихо, ждали свой заказ.
— Она нас спросит, чем нам не понравились энчилады, — сказал Билли.
— Ну, может, спросит, а может, нет. Думаешь, кто-то их ест?
— Не знаю. Надо забрать с собой и дать псу.
— Ты предлагаешь взять приготовленную этой женщиной еду и прямо под окнами ее собственного кафе отдать псу?
— Еще станет ли пес это есть-то.
Бойд оттолкнул стул, встал.
— Давай схожу, принесу кастрюлю, — сказал он. — Покормить пса можно где-нибудь в сторонке.
— Давай.
— Просто скажем ей, что мы это берем с собой.
Когда он вернулся с кастрюлей, они соскребли туда с тарелок все оставшееся, закрыли крышкой и стали допивать кофе. Женщина вышла с двумя мисками очень аппетитного на вид мяса с соусом, с рисом и овощным салатом, который здесь называется
— Черт! — сказал Билли. — На вид так очень даже.
Он попросил счет, подошла женщина и сказала, что с них семь песо. Билли расплатился, а потом кивнул в сторону дальнего столика и спросил, что там мужчины едят.
Когда вышли на улицу, пес встал и в ожидании весь напрягся.
— Да ну к черту, — сказал Билли. — Дай ему прямо здесь.
