Мне стало противно: я догадался, что именно курсанты собираются сделать, но вот как это будет происходить?
Тут Градов протянул мне толстую стопку шоколадных плиток.
– Твой выигрыш. Бери, скотина. Жри и радуйся, что из-за тебя человек разбился.
Видя, что я отнюдь не тороплюсь получить причитающееся, Валерка швырнул шоколад, метя мне в лицо. Но сей «благородно-возмущенный» жест я угадал и успел резво отпрыгнуть в сторону, а затем, подскочив к сокурснику, саданул его кулаком по скуле. «Обличитель» перелетел через стоящую позади него скамейку и растянулся на земле.
Вряд ли кто из моих сослуживцев предполагал, что я первым нарушу правило «вето». Драка в нашем летном училище обычно заканчивалась однозначно: всех ее участников безжалостно вышвыривали за борт военного вуза. И потому меж нами, курсантами, существовал негласный уговор: любую конфликтную ситуацию стараться разрешить без помощи кулаков. Теперь же получалось, что на подлость сослуживцев я тоже ответил подлостью, да еще такой, которая ставила под угрозу дальнейшее пребывание в училище сразу четырех человек.
На секунду мои вероятные противники опешили, застыли окаменевшей скульптурной группой – кто стоя, кто лежа возле скамейки. Я перепрыгнул ее и, развернувшись, крикнул двоим ринувшимся за мной:
– Ах, как велика смелость, когда видишь спину убегающего врага, – а я им стал уже для сокурсников. – Стойте, сейчас такое скажу!
Парни резко остановились: слишком многообещающи были мои слова. Кряхтя и матерясь, поднялся градов и тоже присоединился к сотоварищам.
– Если в натуре считаете, что в случившемся виноват я один, – отцедил я, презрительно взирая на сгрудившихся передо мною курсантов, – давайте, мочите. Только до смерти все одно не забьете. А я потом пусть ползком, но доберусь до дежурного по училищу, потребую, чтобы он вызвал генерала, и просвещу его о споре и прочем. А и дешевка же ты, градов! Авторитета вонючим путем добиться захотел, одним махом двух побивахом! Забыл, как сам нам руки разбивал? И остальные… Эхма! Повыгонят – так пусть уж всех разом!
Витамин тут же отшагнул от Градова и Гири и испуганно зачастил:
– Они меня заставили! А Андрюху я честно предупреждал, помнишь?
– Заткнись, авитаминоз, – скривившись, оборвал его Валерка. Он «прокачал» мысленно ситуацию и наконец прошипел:
– Ну, смотри! Повезло тебе, гад. А вякнешь если кому слово… Не было никакого спора, понял? Не было! Вообще ничего не было! Молча в курилке кантовались!
– Молча так молча, – с видимой покорностью согласился я, понимая, что на сей момент градов смирился с поражением, но при случае не преминет сотворить какую-нибудь подлянку. – Только доктора ты в этом вряд ли убедишь: вон как разорялись, когда он в курилку зарулил. И насчет гада – один из нас, согласен, он и есть. Только я уверен, что «он» – точно не я…
– Ах ты! – задохнувшись в гримасе злобы, выпалил градов. – Тебя… Тебя вообще судить надо!
На что я словами классика, с издевкой ответил-поинтересовался:
– А судьи кто?
Трое «самосудей» отмолчались и, потусовавшись еще несколько секунд, нестройно затопали из курилки, причем Витамин на ходу слабо заканючил:
– Валер, а Валер. Надо ж придумать, что завтра говорить.
На что Градов недовольно отрубил:
– Не вой! Время пока терпит.
А Гиря уже еле слышно резюмировал:
– Я же толковал: зря ты все это.
Проводив взглядом трех несостоявшихся мстителей, я собрал разлетевшиеся и частично раздавленные яловыми сапогами плитки летного шоколада, отнес их на мусорку и присыпал сверху отбросами. Это был мой честный выигрыш, доставшийся чрезвычайно дорогой ценой, которую, впрочем, заплатить довелось другому смертному. Тем не менее шоколадом я вправе был распорядиться по усмотрению.
И еще: меня прямо-таки терзало желание надкусить хотя бы одну плитку, чтобы прочувствовать вкус сласти, замешанной на человеческой гибели. Однако я четко осознавал, что, сделав это, перешагну некую запретную границу, откуда назад возврата нет. Так что с трудом, а перемог, удержался от искушения.
Медленно, неспокойно шел я к казарме по стиснутой свежевыбеленными бордюрами асфальтовой дорожке, окаймленной тщательно подстриженными кустами самшита. Кровавый ущербный месяц высунул свой рог из-за стоянки самолетов. Отрешенно, как и, надо полагать, много тысячелетий назад, сияли в непостижимой вышине соцветья созвездий. А меня неотступно преследовал лоскут-треугольник человеческой кожи с остатком косого бакенбарда на нем.
У кого-то из классиков однажды я читал: мол, предкам нашим, с их слепой верой, что небесные светила активно участвуют в их жестоких и зачастую вовсе мелких спорах – за какие-нибудь гроши или в угоду ущемленному самолюбию, – жить было проще. Верил ли во что-то в этом роде Андрюха? Да, сам же говорил про свою счастливую звезду. И наверняка мысленно не допускал возможности, сваливая самолет в «штопор», что звезда-то эта сегодня ночью так и будет продолжать холодно-ярко светиться, а сам Сказкин на мгновение вспыхнет в факеле взрыва и разом исчезнет для всех землян – вместе со своим внутренним миром, страстями и надеждами.
